Книга Сын, о котором ты не знал, страница 64 – Ева Шах

Глупо.

Ужасно.

И смертельно больно.

Потому что вместе с отцовской болью я увидела и кое-что ещё: если бы я сказала тогда, в день, когда узнала о беременности, всё могло бы быть иначе.

Не идеально.

Не без борьбы.

Но иначе.

Эта мысль съедала меня заживо.

Утром пришло сообщение:

“Я пришлю юриста. Не для войны. Для порядка. И… спасибо, что дала его подержать.”

Я смотрела на экран долго.

Потом набрала один ответ:

“Это было не ради тебя.”

Ответ пришёл через минуту:

“Я знаю. Всё равно спасибо.”

И вот тут я разревелась.

Потому что самые страшные мужчины — не те, кто умеет давить.

А те, кто внезапно начинает быть бережным в тот момент, когда ты уже привыкла защищаться.

Первый официальный визит Артёма к сыну состоялся через три дня.

Без юристов.

Без документов.

Он написал утром:

“Можно сегодня увидеть его? На час.”

Я долго смотрела на сообщение.

Потом на Мирона.

Потом снова на экран.

Всё внутри сопротивлялось.

Но ещё больше сопротивлялась мысль превратить каждую встречу отца с сыном в поле боя.

Я ответила:

“С шести до семи. У мамы.”

Он приехал в пять пятьдесят.

С игрушкой.

Конечно.

Маленький деревянный мобиль с белыми облаками и луной. Красивый, дорогой и совершенно бессмысленный для двухмесячного ребёнка, которому в данный момент важнее всего грудь, сухой подгузник и возможность поорать на мир в случае коликов. Но от этого подарок не становился менее трогательным.

— Привет, — сказал он на пороге.

— Привет.

Сегодня всё было иначе.

Без крика под кожей.

Без шока.

Только напряжение, будто по квартире натянули невидимые струны.

Он сразу прошёл к сыну.

Мирон лежал на развивающем коврике, серьёзный, как маленький профессор, и пытался победить взглядом подвесную лису. Когда Артём опустился рядом, сын повернул голову и уставился на него так внимательно, что я невольно задержала дыхание.

— Он всегда так смотрит? — спросил Артём негромко.

— Да.

— Будто уже всё понял.

— У него есть в кого.

Он покосился на меня.

На мгновение в углах губ дрогнула тень той самой улыбки, которую я когда-то любила сильнее воздуха.

Потом он взял Мирона на руки — уже увереннее, чем в первый раз. Сын сначала нахмурился, потом затих. Я сидела напротив в кресле и старалась дышать ровно.

Это было мучительно.

И прекрасно.

И совершенно невыносимо.

— Он любит, когда его носят лицом к плечу, — сказала я, не выдержав, когда Артём чуть неловко перехватил сына.

— Так?

— Да. И поддерживай шею.

— Я не идиот, Ева.

— Пока в обращении с младенцами — почти да.

Он коротко фыркнул.

И вот в этой крошечной перебранке вдруг проступило что-то почти нормальное. Как будто мы не бывшие супруги на обломках доверия, а обычные молодые родители, спорящие из-за того, как правильно держать ребёнка.

Это ощущение было таким острым, что я чуть не заплакала.

Артём поднял на меня взгляд.

— Что?

— Ничего.

Но он видел.

Он всегда видел.

— Не надо, — сказал тихо.

— Что “не надо”?

— Смотреть так, будто у нас отняли целую жизнь.

У меня сжалось горло.

— А разве нет?

Он ничего не ответил.

Только перевёл взгляд на сына.

И у меня появилась страшная мысль: если бы не я, у них уже была бы эта жизнь.

Господи.

Что, если я и правда всё сломала?

Через две недели я впервые увидела её.

Не Инессу.

Другую.

Высокую блондинку в светлом кашемировом пальто, которая вышла из машины Артёма, когда он приехал к нам забирать сына на прогулку. Тогда у нас уже был этот хрупкий, вымученный режим: он приходил несколько раз в неделю, видел Мирона у нас дома, носил его на руках, ходил с коляской вокруг дома под моим настороженным контролем, иногда спорил со мной, иногда молчал, иногда смотрел так, что у меня снова начинало ломить в груди.