Книга Сын, о котором ты не знал, страница 90 – Ева Шах

И именно на этом этапе разница между “папа приходит” и “папа есть” стала совсем очевидной.

Когда Артём входил, сын оживлялся.

По-настоящему.

Не всегда одинаково, конечно. Младенцы — существа капризные, иногда им плевать на ваши драмы, если болит живот. Но всё чаще я ловила те секунды, когда Мирон видел отца и весь будто собирался в одно счастливое внимание.

Эти моменты уже не ранили так, как вначале.

Скорее напоминали: отцовство больше не иллюзия, не бумага, не суд, а факт.

Однажды мы гуляли втроём в парке. Мороз уже отступил, снег стал рыхлым, на дорожках блестела вода. Мирон спал в коляске, Артём катил её, я шла рядом с кофе в стаканчике.

Самая обычная сцена в мире.

Именно поэтому у меня от неё подкашивались колени.

— На тебя смотрят, — сказал вдруг Артём.

— Кто?

— Вон та пара на лавке. Думают, наверное, “какой красивый ребёнок”.

— Скорее “какая замученная мать”.

Он хмыкнул.

— Это тоже.

Мы шли молча ещё пару минут.

Потом он вдруг спросил:

— Ты могла бы когда-нибудь снова жить со мной?

Я споткнулась на ровном месте.

— Артём.

— Я не сейчас. Не завтра. Вообще. Теоретически.

— Очень опасная теория.

— Знаю.

Я посмотрела на него.

Профиль твёрдый. Взгляд вперёд. Руки на коляске — красивые, сильные, те самые. И при этом в голосе не было напора. Только уязвимость мужчины, который задаёт страшный вопрос и очень надеется не умереть от ответа.

— Не знаю, — сказала я честно.

Он кивнул.

— Уже лучше, чем “нет”.

— Это не значит “да”.

— А я и не прошу “да”.

— Пока.

Он усмехнулся.

— Пока.

Эта маленькая честность вдруг сделала воздух между нами почти лёгким.

Вечером, когда он уже собирался уходить, Мирон вдруг расплакался без видимой причины — усталость, зубы, плохое настроение, чёрт его знает. Я взяла сына, Артём остался рядом. И в какой-то момент мы оба одновременно потянулись к одному и тому же — поправить сползшую пелёнку.

Наши руки коснулись.

Всего на секунду.

Но этого хватило.

Мы подняли глаза одновременно.

И я увидела, что он тоже всё чувствует.

Не только я хожу по этому тонкому льду.

Не только мне страшно.

Это знание странным образом успокаивало.

Первый настоящий разговор о моём скрытом страхе случился ночью.

Поздно. Очень поздно.

Мирон температурил после прививки и никак не засыпал. Я уже была как выжатая тряпка, мама ушла спать, а Артём задержался, потому что видел, что я едва стою. Мы вдвоём ходили по комнате по очереди, качали сына, пели какую-то чушь, шипели на белый шум, меняли мокрые пелёнки.

Когда Мирон наконец уснул, было почти два часа ночи.

Я села прямо на пол у кроватки.

Спиной к стене.

Ноги поджаты.

Глаза закрываются сами.

Артём сел рядом.

Тоже на пол.

Между нами было полметра тишины и целая история.

— Можно спросить одну вещь? — сказал он очень тихо.

— Угу.

— Когда ты поняла, что больше не доверяешь мне?

Вопрос прошёл по коже как холодная вода.

Я открыла глаза.

Посмотрела на тень от кроватки, на маленькую ладонь Мирона, на ночник в углу.

— Не в один момент, — ответила я. — Наверное, это и было самое страшное. Если бы был один удар, один факт, одна измена, одна пощёчина — было бы проще. А у нас это случилось слоями. Из того, как ты всё решал. Из того, как говорил “я знаю лучше”. Из того, как будто постепенно место рядом с тобой стало сужаться до формы, в которой мне можно дышать только правильно.