Книга Сын, о котором ты не знал, страница 92 – Ева Шах

Я подошла ближе.

Села на диван.

Он всё ещё держал Мирона на руках.

И мы молчали.

Пока сын не начал засыпать.

Тогда Артём осторожно встал, переложил его в кроватку и вернулся.

Сел рядом.

Не слишком близко.

Но уже не на другом конце комнаты.

— Что мы делаем? — спросила я шёпотом.

Он посмотрел прямо.

— Пытаемся не врать.

— А если всё равно страшно?

— Тогда боимся честно.

Я нервно улыбнулась.

— Очень философски.

— Очень поздно по-другому.

Он поднял руку.

Остановился в сантиметре от моего лица.

Ждал.

Разрешения.

И вот это — ожидание — вдруг стало самым сильным доказательством, что он меняется.

Я чуть кивнула.

Тогда он коснулся моей щеки.

Очень осторожно.

Как будто и правда боялся спугнуть.

— Я скучал по тебе больше, чем умею объяснить, — сказал он.

У меня дрогнули губы.

— Я знаю.

— Откуда?

— Потому что я тоже.

И это был наш первый честный шаг не к прошлому.

К новому.

Мы не начали “встречаться”.

Боже упаси.

Если бы кто-то попытался описать то, что между нами происходило в те недели, это выглядело бы так: бывшие супруги, которые слишком много пережили, пытаются снова привыкнуть к возможности быть рядом, не разрушая всё по пути.

Романтика? Иногда.

Тревога? Почти всегда.

Желание? Постоянно.

Осторожность? Болезненная.

Он всё чаще оставался на ужин.

Иногда укладывал Мирона вместе со мной — точнее, пытался, потому что сын пока признавал только три главные силы мира: грудь, укачивание и случайную милость собственных нервов.

Мы начали смеяться.

По-настоящему.

Не через силу.

Например, когда Артём с серьёзнейшим лицом пытался петь колыбельную и сбивался на какую-то маршевую мелодию.

Или когда Мирон впервые обслюнявил ему весь воротник рубашки, а тот стоял с видом оскорблённого аристократа, попавшего в свинарник.

Эти мелкие, нелепые, обычные моменты делали своё страшное дело.

Они возвращали мне желание не просто мириться.

Жить.

С ним.

И в этом опять была опасность.

Потому что вместе с нежностью возвращалось и тело.

Однажды вечером, когда Мирон уснул рано и крепко, мы с Артёмом остались на кухне вдвоём. Он стоял у окна, я делала чай. Вдруг свет мигнул и на секунду погас. Я вздрогнула. Чайная ложка звякнула о кружку.

— Боишься темноты? — спросил он, подходя ближе.

— Не темноты. Резких отключений.

— Почему?

— В детстве один раз застряли с папой в лифте. Мне было девять. С тех пор не люблю, когда всё резко обрывается.

Он остановился совсем рядом.

— Символично.

Я подняла на него глаза.

Слишком близко.

Опять.

— Что?

— Ты всю жизнь, похоже, боишься, что тебя запрут там, где не будет выхода.

Меня будто током ударило.

— Это ты сейчас про лифт или про нас?

— Про тебя. Всю.

Тишина между нами стала густой и горячей.

— Иногда мне кажется, — сказал он тихо, — что ты ушла от меня не потому, что не любила. А потому, что в какой-то момент решила: рядом со мной дверь захлопнулась.

Я сглотнула.

— Да.

Одно короткое слово.

Он моргнул.

Кажется, даже этого не ожидал.

— И сейчас? — спросил он.

Я смотрела в его глаза.

Видела там всё: вину, любовь, голод, осторожность, страх спугнуть.

— Сейчас дверь приоткрыта.

У него дрогнули губы.

— Это уже чудо.

Я не успела ответить.

Он поцеловал меня.

Очень медленно.

Так, словно спрашивал снова и снова в каждом движении: точно? точно? точно?