Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 138 – Дэниел Абрахам

Вопль, который испустила женщина, его испугал. Она не подошла, подлетела к нему, схватила, обняла. Тут же отпрянула и врезала кулаком по плечу.

— И долго он у тебя сидел?

— С тех пор, как войско вошло в город, – ответил Маати, потирая руку. – Он привез мне книги, которые удалось найти в селении. Пока я их перебирал…

— И ты не послал за мной? Вокруг что, нет ни одного слуги, чтобы передать мне весточку? Я все сердце истерзала. Думала, он погиб. Или пустился в погоню за гальтами вместе с Отой. А вы все это время сидели и говорили о книгах?!

— Он цел и невредим. Я укрыл его одеялом и сразу пошел к тебе. Его надо накормить, когда проснется. Отнеси ему супа. Вина.

Лиат утерла слезу тыльной стороной кисти.

— Цел? – переспросила она тихо.

— Он голоден и очень устал. Но ведь это не смертельно.

— А что у него на сердце? Ты ведь с ним говорил. Как он…

— Не знаю, родная. Я ведь не его мать. Отнеси ему суп. Поговори. Ты поймешь лучше меня.

Лиат кивнула. По ее щекам текли слезы, но Маати знал, что это всего лишь страх нашел путь наружу. Все пройдет, когда она снова увидит сына.

— Куда ты собрался? – спросила она.

— К Семаю.

Ночной холод обжигал кожу. Лето шло на убыль, ему на смену катилась осень. Обитатели дворцов, которых изредка встречал по пути Маати, бродили по коридорам, будто призраки. Они приветствовали его позами почтительными, формальными или дружескими, в зависимости от положения, однако у слуг и придворных на лице читалась одна и та же мысль. Вести о разгромленном войске распространились по городу, и каждый знал, что дай-кво погиб, а враги торжествуют.

Последний отсвет сумерек давно погас. Тропинки погрузились в непривычную темноту. Никто не зажигал светильники. От факелов остались лишь обугленные головни. Во мраке над головой поднимались величественные дворцы, гулкие своды залов. Только дрожащие ниточки света за плотно закрытыми ставнями указывали, что в покоях кто-то есть. На ветках деревьев покачивались пучки сухих трав, перевязанные траурными лентами, – подношения богам. Стяг, возвестивший о приближении войска, все еще колыхался на вершине башни. Теперь он был серым, обесцвеченным темнотой.

Маати прошел пустынные сады и вдруг заметил, что улыбается. Он как будто стоит особняком. Отчаяние, охватившее город, его не касается. Или даже придает ему сил. Никто в Мати не знает, как справиться с наступающей грозой, как ее предотвратить. Никто, кроме него. Он один сумеет всех спасти, а если городу суждено погибнуть, Маати намерен сражаться до последнего.

Он понял, как нужно поступить, обрел надежду. Вот почему шаги его были легки, а кровь быстро бежала по жилам.

Не этот ли странный восторг чувствовал Ота в те годы, пока жил под чужим именем? Может, умение держаться чуть в стороне от остального мира и давало ему такую уверенность, подумал Маати.

Но нет. Не стоило поддаваться обману. Как бы ни опьяняла Маати радость, его трезвый ум понимал, что это всего лишь страх, который рядится в яркие одежды.

Дверь Семая оказалась не заперта. Внутри мерцали золотом свечи. Маати пыхтя поднялся по ступенькам и вошел, не заботясь о том, чтобы постучать или позвать хозяина. В доме пахло перегнанным вином и благовониями с тяжелым ароматом земли, которые обычно жгли в храмах. Маати нашел Семая в самой дальней комнате. Глаза у поэта были красные, в ладонях покоилась чаша вина. Скрестив ноги, он сидел на полу, созерцая стоящую перед ним табличку, символ порядка и хаоса – вязь перламутрового узора, инкрустированную в мореное палисандровое дерево. Подняв глаза, Семай неуклюже попытался изобразить позу, о значении которой Маати мог только догадываться.