Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 229 – Дэниел Абрахам

— Значит, надо работать побыстрее.

Правда, как это сделать, Маати не знал. Он всю ночь ворочался с боку на бок, размышляя, что можно предпринять. Свеча шипела чуть слышно, отбрасывая на потолок размытый свет. Все ученицы давно разошлись по домам, которые нашла для них Эя. Сама она вернулась во дворцы – великие чертоги, посвященные Оте. Сон все не шел, Маати лежал в сумрачном подвале и думал о времени.

Его отец не дожил до такого почтенного возраста. Когда он умер, сын еще учился, мечтал стать поэтом. Скорбную весть привезли в селение дая-кво. К тому времени Маати не видел отца уже лет десять. Горе оказалось куда слабее, чем он представлял, – не свежая боль потери, а, скорее, воспоминание о давно пережитой. В письме говорилось, что отца погубило замедление крови, и этого Маати было вполне достаточно. Лишь потом он заметил, что спрашивает себя: достиг ли тот всего, чего хотел, гордился ли сыном-поэтом, жалел ли перед смертью о чем-то?

Свеча почти догорела, когда Маати наконец понял, что не уснет. За стенами склада уже пели птицы, встречая невидимый рассвет, но старого поэта не радовали их голоса. Он зажег новую свечу, сел на стертые каменные ступеньки и поставил на колени деревянную шкатулку. В ней хранились его сокровища. Правда, их было всего-то два. Первое – рисунок, что Маати сделал по памяти. Портрет Найита Чокави, его приемного сына. Мальчика, которого Ота – великое исключение из правил – зачал в Сарайкете и погубил в Мати. Второе – книжечка в черном кожаном переплете.

Поэт открыл ее и прищурился. Когда он брал в руки эту книгу, сразу вспоминалась другая, коричневая – подарок Хешая-кво и Бессемянного. Да уж, Хешай и писал разборчивей, и мысли свои выражал куда лучше.

Я, Маати Ваупатай – один из последних людей, владевших некогда силой андатов. Ныне таких, как я, осталось лишь двое. Поскольку старые книги утеряны, я буду записывать сюда все, что знаю о грамматике и формах мысли, посредством которых возможно пленить андата, облекая тем самым отвлеченное понятие в плоть. Помимо того, я буду говорить о своей великой ошибке, от которой теперь страдает мир.

Он рассеянно листал страницы, иногда вчитывался, заметив какое-нибудь особенно удачное выражение, обдумывал, как получше изобразить схему или переделать не совсем точную метафору. Видел с трудом, но все-таки мог разобрать написанное, а если строчки плыли, просто вспоминал, что там было. Начались пустые страницы. И это все? Ему казалось, он написал больше. Маати так и остался сидеть на ступенях, поглаживая лист; бумага сухо шуршала, словно он водил пальцами по чьей-то ладони. Он еще столько хотел сказать, столько всего успел передумать. Часто после хорошей лекции приходил сюда окрыленный, готовый писать следующую главу. Иногда воодушевления хватало надолго и он успевал что-то сделать, иногда – нет.

Жаль умереть, не закончив свой труд, подумал он и захлопнул книгу.

Тут нужна была настоящая школа, а школе нужен был учитель, но Маати всего не успевал. Не успевал давать уроки, и работать над книгой, и прятаться по темным углам, точно преступник. Было бы ему зим пятьдесят, а лучше сорок, он бы еще попробовал… А тут еще безумный план Оты! Из-за него время стало еще дороже.

— Маати-тя?

Старый поэт удивленно моргнул. По ступеням осторожно спустилась Вандзит. Маати спрятал книгу в шкатулку и сложил руки в позе приветствия.