Книга Последний на курсе, страница 124 – Алекс Эвейкин

У лавки пряжек хлопала незакрытая ставня. Днём я видел, как хозяин ругался на сына за сломанную защёлку, и теперь ставня каждые три удара ветра била по стене. Я прошёл между хлопками. У водоразборного жёлоба спал пьяный, укрывшись мешком; его сапог торчал в проход, и я переступил через него, зная, что если задеть каблук, он проснётся и начнёт петь. В прошлой жизни я этого пения уже наслушался, когда шёл к колодцу вслепую.

Теперь я шёл тихо — слишком тихо. Тишина делала меня умелым в собственных глазах. Я обходил чужие скрипы, чужие пьяные ноги, чужих собак, и каждый малый успех подталкивал дальше: видишь, работает; видишь, ты знаешь город лучше ночи.

Я не пошёл к Кривому колодцу напрямую. Там сейчас мог быть Ворон. Я видел его ход из окна, знал нижнюю улицу, знал дверь, за которой начинались ступени. Поэтому свернул к мосту, как свернул бы умный человек, который обходит яму.

Мысль была приятная: я его обхожу.

Под Медным мостом вода шла низко. Мутная протока от купален несла мыльную пену и один капустный лист, застрявший у сваи. На дальнем конце моста кто-то оставил пустую бутылку; она перекатывалась на ветру и время от времени тихо звякала о камень.

Я присел у балюстрады и подождал.

Двое пьяных прошли сверху, споря, у кого жена страшнее сердится. Один остановился как раз там, где мне надо было лечь, и долго возился с завязкой на штанах. Я сидел в тени, чувствуя, как «Течь» давит в бок, и впервые за ночь разозлился на чужое тело, чужую завязку, чужую медленность. Наконец пьяный справился, плюнул в воду и ушёл за товарищем. Мост опустел.

Только внизу, у прачечного спуска, ещё горел один крохотный огонёк. Кто-то забыл закрыть заслонку фонаря, и свет болтался на воде жёлтым пятном. Пятно доходило почти до той плиты, где мне надо было работать. Я ждал, пока ветер качнёт фонарь, пока тень от сваи ляжет шире. Нога затекла. Под курткой стало жарко, хотя ночь была холодная. Хотелось уже сделать, а не ждать.

Вот это желание и должно было меня остановить.

Я дождался тени — не из осторожности: просто плану нужна была тень, а план я уважал.

Я лёг боком, как примерил днём; правое плечо сразу намокло. Камень был холодный и шершавый, крошка впилась в щёку. Если кто-то посмотрит из верхнего переулка, увидит пьяного ученика, которому стало плохо. Я вытянул руку в рукаве, вывел «Течь» остриём к щели между балясинами и не дал своему потоку уйти дальше ладони. Только слушать.

Снаружи кладка Кривого колодца отзывалась глухо — как толстая стена, к которой приложили ухо. Старый шов шёл вниз крупно, тяжело, с шагом мастера, который не любил украшений. Я нашёл первый слой, потом второй.

На первом слое было холодно от воды. Поток там шёл по камню широко, почти сонно, и «Течь» передавала его мне через пальцы тяжёлой дрожью. На втором слой раздваивался: один ход уходил к старому водосбросу, другой — к холму. Я выбрал холм и задержался, пока сердце перестало бить в щёку. Слишком громко оно било — казалось, камень слышит.

Третий слой оказался плотнее. В нём старые мастера оставили лишний стежок, грубый, как заплатка на рукаве: видимо, когда-то стену подмыло, и её латали ночью, быстро. Я едва не улыбнулся: вот такой след был честнее всех парадных узоров — уставший человек, мокрый камень, плохой фонарь, работа до рассвета. Это я понимал.