Книга Последний на курсе, страница 125 – Алекс Эвейкин

И именно отсюда можно было уйти: запомнить заплатку, утром рассказать Тойну, прийти не одному.

«Течь» сделала то, ради чего её боялись и любили: показала проход — не сразу к замку, без грубости. Тонкая линия легла под моё внимание сама, красивая, чистая, почти без сопротивления. Она вела глубже, к четвёртому слою, туда, где в прежней жизни я видел работу Ворона.

Ниже, под старой смолой шва, лежал другой ход — неровный, медленный, рабочий. Им можно было только потрогать край и уйти с крошкой знания.

Тойнов ободок в мастерской всплыл у меня перед глазами: красивый ход, грязный ход, кашель старика вместо удара по столу. Я даже переставил пальцы ниже, к неровному месту. На секунду «Течь» стала тяжелее, будто соглашалась.

А потом красивая линия дрогнула в стороне.

Там было знание — не крошка и не край: то, ради чего я вообще пришёл, — след чужой руки.

Я выбрал красивый.

Поначалу всё шло правильно — слишком правильно, но я назвал это мастерством. Кладка раскрывалась слоями, и я слышал, как старые стежки держат друг друга через камень. На четвёртом началась чужая работа, и лежала она аккуратно.

Ворон не ломал. Он поднимал старый шов, находил под ним место, где тот сам хотел устать, и оставлял рядом тонкую нить-указатель — не для силы, для читающего. Нить была почти ласковой: вот я, посмотри, не бойся.

Я должен был убрать руку.

Вместо этого подал «Течь» ближе.

Нить отозвалась не в камне, а во мне.

Я сразу понял, что это неправильно, и этого «сразу» не хватило ни на что. Захват сомкнулся без щелчка, без вспышки, без злой воли — просто стало поздно. Я попытался отвести внимание назад по тому же ходу — нить пошла со мной. Попробовал бросить «Течь» — пальцы не разжались. Попробовал закрыть резерв, как закрывают ладонью щель от сквозняка, — тяга нашла край ладони и потянула через него.

Я рванул плечом — тело сработало раньше головы. Колено ударилось о балясину, мокрый камень скользнул под рёбрами, из горла вырвался короткий звук. Я успел зажать его зубами. Наверху, в переулке, кто-то кашлянул и перевернулся на лавке. Если он проснётся и увидит меня, всё кончится глупо: пинком дозорного и вопросом, почему ученик Веретена валяется ночью на мосту. Я замер — тяга не замерла.

Это был не удар, которому можно ответить. Это был насос.

В груди у меня тонко опустело — сначала на палец, потом ещё. Я вдохнул и не добрал чего-то под воздухом, будто воздух пришёл без самой нужной своей части. Зубы стукнули. Я упёрся локтем в камень, хотел подняться, но локоть скользнул по мокрому мху, и щёка ударилась о плиту.

Я попробовал сделать то, что делал с перегретыми светочами: дать лишнему уйти мимо меня, в сторону. Рядом была вода. Вода берёт всё, если правильно попросить. Я открыл к ней тонкий слив — не больше волоса, только чтобы сбить ритм.

Захват пошёл за сливом, не в воду — через меня к воде. Я сам расширил ему дорогу.

Пришлось закрыть — поздно, неловко, с такой внутренней царапиной, будто я содрал кожу под рёбрами. В глазах на миг вспыхнуло белое. Я прикусил язык, чтобы не вскрикнуть, и почувствовал кровь уже там, во рту.

«Течь» наконец выпала из пальцев.

Она звякнула о балюстраду, ударилась ещё раз и осталась лежать рядом, слишком далеко. Звук был мелкий, обидный, не для реликвии. Я смотрел на тёмную ручку в двух ладонях от себя и не мог дотянуться.