Книга Последний на курсе, страница 143 – Алекс Эвейкин

— Ответ за ответ, — сказал хозяин. — Ты спрашиваешь про того, кто ходит у швов. Я спрошу про твои дни. По старой мере это честно.

— Честно, — сказал я. И понял, что сейчас впервые произнесу это вслух живому — после всех подушек, тёмных окон и мысленных исповедей Тойну, который наутро ничего не помнил. Который выслушает и не сочтёт сумасшедшим, потому что сам назвал меня перешитым раньше, чем я открыл рот.

— Спрашивайте.

— Сколько раз тебя сшивали?

— Дважды. — Горло у меня сжалось на этом слове, как будто оно было шире, чем положено словам. — Дважды я умирал — и просыпался в одно и то же утро, в начале того же года. Всё забывают. Я — нет.

Он слушал, как слушают воду: не перебивая, не кивая, всем собой. Ветер бил мне в ухо, сухарь Тойна лежал в животе камнем, запястье, которое он держал, всё ещё казалось чужим. И от этого слушания со мной сделалось то, чего я никак не ждал на ветреном тракте в шаге от нечитаемого существа: мне стало легче. Простое, постыдное, человеческое легче — как будто я год нёс на спине мешок и мне на минуту разрешили поставить его на землю. В следующем кругу этот человек не вспомнит мои слова. Ему и помнить не надо: он снова учует вес. Городу он не скажет — город не платил. Тайна оставалась тайной, и при этом она впервые лежала не во мне одном.

— Тяжёлое полотно, — сказал он наконец. Без жалости; жалости в нём, кажется, не водилось вовсе. Это была оценка веса, как оценивают ношу. — Носи ровно. Перекосишь — шов пойдёт по живому.

Потом он ответил на мой вопрос — так же мерно, как взвешивал свой:

— Тихий из города ходил у воды. Три ночи. Стоит под мостом, где старый сток, и слушает вверх, в город. На дальние швы не выходил. К камням не подходил. — Пауза. — Он ищет слушателя. Терпеливо. Так зверя у водопоя ждут.

Под мостом. У старого стока — там, где вода уходит из города к кромке; там, где я в первом кругу уводил в глину чужую дрянь. Он встал там, где должен был пройти всякий, кто слушает город снизу. Он больше не работал. Он охотился — неподвижно, как охотятся те, у кого времени больше, чем у дичи.

— Если он придёт к камням, — сказал я, — и спросит. Про меня. Что вы ответите?

— То, за что заплачено.

— А заплатит — ответите?

— Межа не выбирает, чья плата. — Он смотрел на меня спокойно, и в этом спокойствии не было ни угрозы, ни утешения — одна мера. — Ты получил ответ за ответ. Он получит своё за своё. Так держится межа: она не лжёт никому, поэтому стоит дольше ваших стен.

Я стоял и держал лицо. Получалось, наверное, неважно. Но больше он не добавил ничего: утешения на меже не продавались, а в долг она не давала и подавно.

Обратно я шёл против ветра, и ветер был кстати: он занимал собой лицо. У ворот караульный спросил, нашёл ли я, чего искал; я сказал «наполовину», и он удовлетворённо кивнул — человеку у ворот половина всегда понятнее целого. В кармане лежали два гладких камешка для Миры. Под рубахой висела кость, которую я опять не потратил. А в голове, на месте, где столько кругов жило расписание Ворона, теперь стояли два новых знания, и я всю дорогу перекладывал их с руки на руку, как горячее.

Первое: меня видно. Не для всех — для тех, кто мерит не глазами. Сколько их ещё в этом мире, меривших не глазами, я не знал, и список этот отныне следовало считать открытым. И едва я это подумал, мысль сделала шаг, которого я ей не заказывал: если мои дни лежат на мне кольцами и их чует существо, видящее меня второй раз в жизни, — почему их не учуял тот, кто сорок лет слушает этот город каждую ночь? Ответов было три, и все плохие: не чует, потому что мерит по-людски; чует, но не понимает; уже понял — и доедает свой вопрос до конца, как доедает любую работу. Чем он станет мерить, когда дождётся, я не знал.