Книга Последний на курсе, страница 150 – Алекс Эвейкин

Она послушалась не сразу. Тишина между нами тоже была ловушкой, только маленькой, домашней: скажи больше — и она проснётся, не скажи — и останешься в ней один. Я выбрал второе. Через несколько вдохов её дыхание снова выровнялось.

Ложился я долго, по частям. Вот, значит, как это устроено, думал я в потолок: он ещё ничего не сделал — просто помолчал ночь, — а я уже вскакиваю от балки, которую слышал сотни ночей. Тишина оказалась работой не хуже узла.

За занавеской ровно дышала Мира. Я считал её дыхание вместо города — сорок вдохов, восемьдесят, сто шестьдесят, — и где-то на третьей сотне понял, что это, оказывается, тоже способ пережить ночь. Не самый плохой из тех, что я знаю.

К рассвету тишина внизу кончилась. Он вернулся — буднично, серединой хода, как возвращается мельничный стук, — и довёл до конца какую-то мелкую снятую связку, словно отлучался по нужде, а не выворачивал город наизнанку своим отсутствием.

Я не качнулся. Всю ночь — ни разу. Если у второго вопроса был ответ «здесь», я его не дал.

Днём я пошёл к цистерне.

Не пойти было нельзя: дела мои лежали через неё, и менять дороги после такой ночи было бы тем же ответом, написанным с другого конца. Я шёл своим шагом, со свёртком воска под мышкой, гуляка гулякой, и у водосбора, не останавливаясь, взял кладку одним взглядом — глазами, не потоком.

И увидел.

На сером камне, у самого основания, где четыре дня назад лежал брошенный шов, стояли три точки мелом. Маленькие, в ряд, на ладонь друг от друга — точно такие, какие я ставлю себе для рук, когда работаю в темноте. Мел успел взять влагу у камня, но ещё не поплыл. Его поставили ночью, после тишины. Мой приём. Моя манера: три, не две и не четыре, на ширину моей ладони.

Он нашёл их на северном выступе — стёртые, я думал, начисто. Прочитал по тени, по жирному следу мела в порах камня, по чему-то ещё, чем читают такие, как он. И повторил здесь — аккуратно, в ряд, чужим мелом на чужой стене, как повторяют за иностранцем приветствие на его языке.

Я прошёл мимо, не сбившись с шага. Свернул, где сворачивал всегда. Отдал воск, кому нёс. И только на Медном мосту, на середине, над серой водой, позволил себе додумать то, что несло меня от самой цистерны, как несёт холодная вода.

Слово «охота» сюда не ложилось: загоняют дичь. Дичью я был у него дважды, и оба раза это кончалось узлом и тьмой, и это я хотя бы понимал. Теперь было другое. Вопрос у пекарни остался без ответа; ночь тишины осталась без ответа; и тогда он, не зная ни лица, ни имени, ни числа моих дней, поставил три мелованные точки. Это была подпись под чужим почерком: вижу, как ты работаешь. Узнаю. Продолжай. Со мной заговорили на моём языке.

Внизу подо мной шла серая вода, семь пролётов держали мост, город пах хлебом с холма — чужим, привозным, дорогим. Где-то за стеной лежала межа, которая не лжёт никому. Где-то подо мной терпеливый человек вёл свою тетрадь, и в этой тетради со вчерашнего дня была страница про меня.

Охоту я бы пережил — охоту я уже переживал. Это было хуже охоты и спокойнее её: меня изучали. Так я сам изучал чужую работу, прежде чем решить, чинить её, обойти или распустить. Я стоял на мосту, смотрел в воду и впервые понимал до конца, что чувствует шов под линзой.

С моста я свернул не к дому — к Тойну. Договор у нас с некоторых пор покрывал и это: о всяком новом ходе того человека старик узнаёт в тот же день, при свете, через лавку. «Чтобы, если я однажды начну путаться в том, что вижу, рядом был кто-то, кто помнит, что я видел раньше», — так я ему это объяснил. «Чтобы ты вслух слышал, как оно звучит, — перевёл Тойн. — Половина дури дохнет от произнесения».