Книга Последний на курсе, страница 152 – Алекс Эвейкин

Вот я, говорила нить. Посмотри. Дверь открыта.

Я сидел на тумбе у моста, держал на колене недоеденный сухарь и смотрел на воду. Сухарь успел размокнуть от мокрых пальцев, хотя дождя не было. Руки у меня не дрожали — я давно выучил их не дрожать. Дрожало что-то глубже рук, чему я так и не подобрал названия: то место, которым помнишь собственную смерть. Палату за этой дверью я знал лучше, чем нашу комнату. Круглый свод. Пыль длинными языками. Скамья, ящик, костяная игла. Я умер там — медленно, считая вдохи, глядя, как чужая спина работает над городом. В этом круге я не спускался туда ни разу. И он звал меня именно туда — в место, которого нынешний я знать не мог.

В этом и была проверка — самая чистая из всех.

Новый читающий — любопытный мальчишка с тонким глазом, каким я притворялся, — пошёл бы по нити. Не сразу, осторожно, но пошёл бы: открытая дверь зовёт умных, он сам мне это объяснил когда-то, стоя в шаге от моего горла. Осторожный наблюдатель, выследивший его работу за месяцы, — не пошёл бы и затаился. А тот, кто знает, что за дверью, — тот не подойдёт к ней на сто шагов. Три разных человека, три разных следа. Он разложил один вопрос на три ответа и ждал, который я выберу.

Я выбрал четвёртый. Но прежде случилось то, что отняло у меня выбор по-настоящему.

Вечером я пошёл к Тойну — день был оговорённый, при свете, через лавку — и не дошёл.

У лавки канатчика, нашей, под нашими окнами, на чугунной скобе, к которой Бричен подвязывает товар, лежала слушающая нить.

Сам Бричен стоял тут же и вязал к этой скобе бухту пеньки — широкими, привычными движениями, в полупальце от неё. Он делал это лет сорок, каждый вечер, и нить, конечно, читала его насквозь: и узлы его, и ворчание, и запах смолы, и то, как он трижды дёргает бухту, проверяя. Слушала — и пропускала мимо: не тот.

— Чего встал? — спросил Бричен, не оборачиваясь. У него тоже были свои уши, человеческие, сорокалетней выучки. — Помочь хочешь или учишься, как надо?

— Учусь.

— Учись. — Он дёрнул бухту в третий раз. — Только у меня не учись, у меня всё неправильно. Зато держится.

Я постоял рядом ещё немного — ровно столько, сколько стоит сосед, которому лень подниматься домой, — глядя, как его руки ходят вокруг чужого уха, не зная о нём. Потом пошёл внутрь, по лестнице, и только за дверью, спиной к косяку, разрешил себе понять, что увидел. Нить была поставлена дня два как. Два дня я ходил мимо, здоровался под ней с Бриченом, поднимался по своей лестнице — и не слышал. Найди я её в первый же вечер, я знал бы, с какого края города идёт гроздь. Я не нашёл её в первый вечер: мой короткий глоток, десять ударов сердца в случайный час, берёг меня от его глаз — и проедал мои собственные. У осторожности оказалась своя цена, и платил я её, как все настоящие цены, не глядя. Нить была тонкая, пассивная, без узла: ухо. Она не искала меня. Она просто слушала дом — наш дом, подъезд, лестницу, дверь, — как слушают все дома подряд вдоль улицы, потому что таких нитей я потом, перебирая в памяти дорогу, насчитал ещё две: у пекарни и у колодезного сруба. Он развешивал уши по нижнему городу гроздьями, веером, не зная, где именно, — но зная, что где-то здесь: его наблюдатель ходил по этим улицам, покупал этот хлеб, сворачивал в эти переулки.