Книга Последний на курсе, страница 70 – Алекс Эвейкин

Последние дома стояли заколоченные — отсюда давно съезжали те, кто мог; у самой Заводи жить охотников не находилось. Я прошёл мимо пустого колодезного сруба, мимо брошенного огорода, заросшего лебедой по пояс, мимо собаки, которая не залаяла. Только подняла голову и проводила меня взглядом до самой воды, не вставая. Тишина у Заводи всегда стояла особая — глухота комнаты, из которой только что вынесли больного: вещи на местах, человека нет, и вещи об этом знают. Под этой тишиной, на самом дне слуха, тикал чужой счёт. Он и сюда доставал. Он доставал теперь будто отовсюду.

Я спустился к старой кладке у воды, к тому месту, где когда-то стоял пограничный заслон. Камень ушёл в землю почти наполовину; верхний ряд облизало рыжей водой, в щелях росла сухая, серебристая трава. Я присел на корточки, упёрся коленом в глину, положил ладонь на холодную кладку и закрыл глаза. Руки у меня дрожали ещё прежде, чем я начал. Я подождал, пока уймутся. Они не унялись. Я стал читать с дрожащими.

Заслон у Заводи был из той же великой обороны, что опоясывала холм, — мощный, семислойный, поставленный держать века. И он был мёртв, как все. Это я увидел сразу, и сердце ёкнуло привычным уже за эти дни холодом: ещё один, и этот. Но я пришёл не за тем, чтобы увидеть смерть. Я пришёл прочесть, когда её сделали.

Возраст развязки не подделать. Свежий распил тлеет иначе, чем давний: на краю ещё держится острый остаток силы, как на свежем срезе держится запах дерева. Давний срез зарастает пылью, чужими починками, осадком воды и времени. Я повёл вниманием по первому слою. Пусто. Второй — пусто, но край уже мягче. Третий — гладкий, чистый, без крошки обветшания. Четвёртый дал мне дату так ясно, что я отнял руку, будто камень обжёг.

Не может быть, сказал я себе.

Потом положил ладонь обратно и прочёл остальные.

Заслон у Заводи сняли не четыре года назад. Раньше. За недели до того, как здесь вскрылась трещина, — может, за месяц, может, за два. Сперва кто-то пришёл сюда, к тихому рыжему руслу на краю света, и аккуратно, без спешки, расплёл оборону, которая полтораста лет не пускала пустошь. Сначала верхний слой, чтобы не треснул камень. Потом внутренний, чтобы никто не услышал просадки. Потом тот, что держал обратный ход. Семь раз он клал руку туда, где лежала моя, и семь раз снимал с Заводи то, что должно было держать.

А потом ушёл.

И стал ждать.

Я перепроверил — так, как не перепроверял ничего за всю жизнь. Переставлял возраст слоёв, искал старую трещину, ложный след, чужую позднюю починку, хоть одну ошибку, которая дала бы мне право сказать: нет, обветшало само. Ничего не вышло. Порядок нельзя перепутать: сперва сняли заслон, потом вскрылась трещина. Не пустошь прорвала оборону. Оборону убрали, чтобы пустоши было где прорваться.

Их позвали чинить контур, которого уже не было.

Отца — лучшие руки нижнего Кальдера, лудильщика, умевшего положить руну в железо так, что она держала дольше самого железа. Мать — за ним, потому что она ходила за ним всюду. И дозор, и мальчишек, всех, кто хоть как-то умел держать руну. Их собрали и послали латать дыру в стене — и никто из них не знал, что латать нечего, что стену сняли заранее, что они идут затыкать собой пролом, который кто-то открыл нарочно и держал открытым, как держат дверь, поджидая, кто войдёт. Они вошли. Дыра их и приняла. На разломе не находят даже того, что можно было бы похоронить; четыре года назад нам не вернули ни отца, ни матери, ни инструмента — ничего, кроме слова «погибли», записанного в управе чьей-то ровной рукой.