Книга Волны и джунгли, страница 219 – Джин Родман Вулф

— Однажды я видел, как гаонцы охотились на барахтуров. Двое прятались в плетеном из лозы чучеле барахтура, а еще двое шли позади. Должно быть, пока Прежние не добрались до Зеленого, нечто подобное проделывали и ингуми… принимали облик зверей, на которых охотились, обмазывались испражнениями жертв, чтобы не распугать добычу собственным запахом, подражали их крикам, манере движения, а подобравшись как можно ближе, наносили удар…

Во время этого разговора ингуми подражали нашим, человеческим голосам, перекликаясь между собой в вышине. Пронзительные, протяжные, приглушенные далью, их крики внушали нешуточные опасения: что, если они тоже слышат меня?

— Если б мы только как следует заботились друг о друге… если бы все до единого искренне любили ближних, они вернулись бы в прежний вид. Да, мы все так же считали бы их жуткими, опасными тварями вроде крокодилов, обитающих в низовьях реки… но ничуть не страшнее.

— Это и есть тот самый секрет?

— Нет. Разумеется, нет.

Я знал: ингуми кружат над нами. Порой они снижались настолько, что в лицо веяло ветром, поднимаемым их крыльями. Решив, что они вполне могут подслушать все сказанное, я мысленно поклялся не забывать об этом, держать сию возможность в уме всякий раз, как соберусь раскрыть рот.

— Расскажи же о нем! – потребовала Вечерня.

— Нельзя. Вправду нельзя. Положение не позволяет. Они знают, что мне он известен, я это им доказал. Ты же – как им известно – в него не посвящена. Знаешь, где погребены остальные, но в чем состоит секрет, хранимый ими даже под страхом смерти, не знаешь. Таким образом, им нужна не твоя – моя смерть, хотя я и поклялся никому не раскрывать их секрета.

Вечерня начала возражать, но я заткнул ей рот поцелуем, а как только наши губы разъединились, добавил:

— Тебя им в сложившемся положении убивать незачем. Скорее наоборот: если они покончат с тобой вот так, без причины, я сочту себя вправе рассказать об их тайнах всем и каждому.

То была ложь, и, может статься, последняя… надеюсь, последняя моя ложь из многих, бессчетных тысяч.

Какое-то время мы пробовали уснуть, но мне никак не давали покоя ингуми, мелькавшие в небе, между нами и сияющим диском Зеленого, едва ли не каждый миг. Спустя час, а может, час с небольшим, я поднялся и окликнул их (обращаясь к Джали, Джугану и так далее), в надежде, что нам удастся прийти к некой договоренности и в результате нас пощадят. Увы, никто из них не откликнулся и не спустился к нашему костерку, как я ни приглашал их. Казалось, над нами их собралось уже около двух десятков.

В конце концов мы, бросив костер на произвол судьбы, перебрались назад в лодку и улеглись на дно, под крышу из соломенных жгутов. Вечерня тут же уснула, а я принялся молиться – не на коленях, как следовало бы, для этого хижина оказалась слишком низка, но лежа рядом с ней на спине. Время от времени я, прихватив азот, выбирался наружу, оглядывал небеса, нащупывал демона и уползал обратно, под крышу. Как ни устал (надо заметить, устал я, проспавший после полудня не больше часа, изрядно), а все же старался, силился убедить себя самого, будто каким-то неясным образом оберегаю нас – ее – от беды…

Сам, впрочем, прекрасно понимая, что это не так. Не вернувшись в Гаон сразу же, как только обнаружил ее на борту, я увлек Вечерню навстречу смертельной опасности, а сама она отказывалась расстаться со мной наотрез.