Книга Волны и джунгли, страница 382 – Джин Родман Вулф

— Тогда давай поразмыслим о целесообразном: не стоит ли подбросить в костер еще хвороста? Я бы, буде ты так распорядишься, подбросил. Пусть даже поневоле. Однако спутанному по рукам и ногам, будто лошадь… уверен, мое положение ты понимаешь вполне.

— Бедняга!

Подбросив в костер хвороста, я снова поднес к его губам бутылку с вином, и он, надолго припав к горлышку, ухитрился утереть губы о ворот плаща.

— Благодарю. Ты крайне любезен. Знаешь ведь: именовать меня «Твое Великолепие» более незачем. К примеру, твой брат об этом даже не вспоминает.

— Инклито горд собственной невоспитанностью, – объяснил я, – и, сдается мне, вполне мог обращаться к тебе попросту «Ригольо», даже когда ты сидел на троне: подобное вполне в его характере… ну а сейчас, если и назвал бы тебя прежним титулом, то не иначе как с намерением оскорбить.

— То есть ему хватает порядочности не опускаться до оскорблений в адрес того, кто вот-вот распрощается с жизнью? Подобное встречается куда реже, чем можно подумать. Я ведь прекрасно понимаю: он мог бы попросту расстрелять меня.

— Р-резать – нет, – встревожился Орев.

— Полагаю, тебя будет судить Корпо, но смертный приговор… по-моему, вряд ли.

Дюко уныло покачал головой:

— У них нет выбора. Конечно, к власти я после всего этого уже не вернусь, и тем не менее. Тем не менее. Вдобавок уж Пасу-то ведомо… – Тут он умолк, оборвав мысль на середине. – Это ведь Пас, верно? Он у нас над богами главный?

— Нет, Твое Великолепие. По крайней мере, я так не считаю.

— Бедняга!

— Что, за живое задел? Ладно, давай о другом. Слышал, ты называешь меня «дюко Ригольо». Но к сему времени-то тебе наверняка должно было прийти в голову, что имени «Ригольо» мне изначально, сразу же после рождения, дать никак не могли!

Подобного мне в голову не приходило, в чем я и признался без околичностей.

— Звали меня Роджером. По крайней мере, так было напечатано на моем цилиндре. Роджер. Пусть и на камне так высекут, если, конечно, не пожалеют для меня камня.

Я вновь повторил, что у Бланко нет веских причин лишать его жизни.

— И тем не менее хотелось бы, если тебе удастся это устроить. Там, конечно, напишут «дюко Ригольо», и ладно, ничего страшного, но мне бы хотелось, чтоб где-нибудь приписали «Роджер». Если не трудно.

На этом дюко снова надолго умолк, с головой уйдя в размышления, но наконец встряхнулся, вскинул голову и продолжал:

— Ригольо меня называла одна знакомая, а за ней и остальные со временем подхватили. А знаешь, как я сделался дюко?

— Я полагал, Твое Великолепие каким-то манером выбрали в правители поселенцы, – ответил я.

— Дома, в Круговороте, они привыкли жить под властью дюко. Дюко всей Грандечитты. И рады были – по крайней мере на словах – избавиться от его гнета. Вот только сами собой управлять не умели. Даже не представляли, с какого конца взяться за дело. Имя «Ригольо» мне не нравилось вовсе, и посему я начал называть себя «дюко». Одному не понравилось – в зубы ему и с ног долой. Двух дней не прошло, как вокруг меня собралось с полдюжины парней помоложе, готовых любому за меня в зубы дать.

— Понимаю.

— Тогда взялся я улаживать споры. Если ты мне друг, значит, прав. Нет – решу дело в пользу слабой стороны, а тебе велю голову отрубить, если повод найду. Пара месяцев, и все в поселении сделались верными моими сторонниками.