Книга Волны и джунгли, страница 391 – Джин Родман Вулф

— Птичка… говор-рить?

Из носу у меня текло с самого утра, а сейчас, к ночи, потекло куда сильней прежнего. Уткнувшись носом в тряпку, пожертвованную мне накануне одним из штурмовиков, я оставил вопрос без ответа.

— Думаю, да, только негромко, – ответил за меня Шкура.

— Сейчас нам, Орев, предстоит караулить дичь, – объяснил я, как только смог. – Он, если найдет подходящую, погонит добычу на нас, а наше дело – ее пристрелить. Вернее сказать, не наше, а Куойо. Я обещал, что он не даст промаха, и…

Шкура кивнул.

— Стреляешь ты метко? – спросил я, не столько разглядев, сколько почувствовав кивок.

— Довольно метко, отец. У моего отца – то есть, у настоящего, родного – был иглострел, привезенный из Круговорота Длинного Солнца, но его отец, уплывая, забрал с собой.

— В Пахароку.

— Да, сударь… Знаешь, трудновато как-то не путаться с непривычки.

— Ничего, время есть, привыкнешь, – кивнул я. – А что было дальше, Куойо? Расскажешь? Очень хотелось бы послушать.

Шкура негромко откашлялся.

— Ладно, если ты, сударь, тоже расскажешь о паре вещей. Я тебе много чего уже рассказал, а ты до сих пор не объяснил вообще ничего.

— Вообще-то сказанное мной объяснило бы очень и очень многое, если б ты слушал внимательно. Значит, всего о паре вещей?

— Ну, может, и больше, отец. Пожалуйста, а? Вот, например: отчего тебе увидеться со мной захотелось?

— Разве желание повидаться с собственным сыном для отца не естественно?

— Нет, я серьезно.

— А я, по-твоему, так просто, в шутку спросил? Нет, совершенно серьезно.

— Но ты же на самом деле мне не отец!

— Повторишь то же самое при остальных, нам с тобой может прийтись нелегко.

— Ладно.

— Где Копыто, Куойо?

— Тоже отправился родного отца искать. Ему по уговору достался север, а мне – юг, вот мы каждый в свою сторону и двинулись. А как ты заставил гуртигра послушаться?

— Вовсе не заставлял. Он пощадил моего коня, а я согласился выполнить его просьбу. Выходит, вы с Копытом оставили мать одну?

— Она сама так велела, – виновато ответил Шкура. – Собирайтесь, сказала, пойдете отца разыскивать.

— А вам не хотелось?

— Хотелось, только совсем одну не хотелось ее оставлять. Копыто решил идти, а меня уговаривал дать слово остаться с матерью, только я ответил: пускай, говорю, сам остается, а я пойду. А она нам обоим идти велела.

— Оставив ее дома одну.

Шкура скорбно кивнул.

— Давно ваш отец в отлучке?

— Уже около трех… о! Слыхал, сударь?

— Ничего особенного не слышу. О чем ты?

— Рычит, где-то вон в той стороне. Рыкнет, умолкнет, снова рычит.

— Птичка – слышать! – согласно закивал Орев.

— Это чтоб дичь вспугнуть. На зелюков, надо думать, набрел. Бегают они быстро, ему не угнаться, в засаде приходится ждать, а зелюки в такую погоду обычно на месте держатся. Корма для них везде мало – ищут разве что где бы от ветра спрятаться.

— И дохнут, бывает. Мой брат – то есть другой брат…

— Жила.

— Да, сударь, Жила. Он как-то рассказывал, что зимой иногда набредает на них, от голода умерших или замерзших насмерть, шкуру снимает и забирает, а мяса на таких почти нет.

— Это уж точно, – согласился я. – В скором времени они растеряют жирок, да и поголовье их изрядно уменьшится.

— Я пулевое ружье ей оставил, – сообщил Шкура. – Не это – этим-то уже здесь разжился. Мать велела с собой взять. Копыто послушался, взял, а я свое все же оставил там, где мать его точно найдет. Эти, из Нового Вирона, после того как отец с Жилой нас оставили, повадились к нам грабить да нами распоряжаться, вот мать и выменяла по ружью нам с Копытом, чтоб отбиваться от всяких таких.