Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 146 – Джин Родман Вулф

На том все и завершится. Кончится. Умрет окончательно и никогда не вернется к жизни. А ему останется лишь вспоминать о своих вожделениях как о чем-то, некогда занимавшем авгура, волею случая звавшегося Шелком, носившего то же необычное, бесспорно диковинное имя, что и он сам. (Кстати, а прежний кальд, чей бюст мать хранила в дальнем уголке шкафа… Как звали его? Тоже Шелком? Нет, нет, Чесучой, но чесуча ведь тоже ткань отнюдь не из дешевых.) Все его старания восстановить мир и спасти собственный мантейон обернутся крахом, и он погибнет, бесславно погибнет…

— Внутр-рь… идти?

Шелк хотел было ответить, что им в самом деле нужно туда, внутрь, однако уныние лишило его дара речи.

— Прошу прощения, – пробормотал, бочком огибая его, незнакомец в шляпе с фазаньим пером и меховой пелерине.

Изнутри дверь распахнул ливрейный лакей (вполне вероятно, тот самый высокомерный слуга, которого Шелк воображал себе пару секунд назад).

Что ж, сейчас или никогда. Уйти либо оставить записку. Сохранить иллюзии в целости…

— Ты к нам, сударь?

— Да, – подтвердил Шелк. – Да, к вам. Вот только сомневаюсь по поводу ручной птицы. Если у вас на сей счет существуют запреты, я оставлю ее снаружи.

Тонкие губы лакея дрогнули, складываясь в легкую улыбку, бледную, словно следы изморози на оконном стекле.

— Никаких запретов, сударь. Дамы, сударь, нередко приводят с собою животных. Мраморных догов, обезьян, а твоя птица, сударь, уж никак не страшнее. Вот только дверь, сударь…

Да, конечно же, дверь нараспашку… Ночь выдалась холодной, а «У Горностая» наверняка тепло и уютно, пусть даже в городе мятежи.

Поднимаясь по ступеням, ведущим к зеленой двери, Шелк обнаружил, что баррикада Лианы нисколько не выше и даже не круче.

— Насколько я понимаю, сударь, «У Горностая» ты в первый раз?

— Да, – кивнув, подтвердил Шелк. – У меня здесь встреча с дамой.

— Вполне понимаю, сударь. Здесь у нас аванзал.

Аванзал оказался довольно просторным помещением с множеством диванов и жестких на вид кресел.

— Служит он главным образом для того, чтобы разоблачиться. Снять верхнее платье. Одежду оставляют здесь, в гардеробной. Можешь, если угодно, оставить там саквояж. Обслуживания в аванзале не предусмотрено, сударь, но здесь можно видеть всех прибывающих и покидающих нас гостей.

— Человек… Хор-роший? – осведомился Орев, не сводя с лакея блестящего черного глаза. – Птичка… Любишь?

— Однако сегодня, сударь, – придвинувшись ближе и перейдя на доверительный, конфиденциальный тон, продолжал лакей, – я, пожалуй, смогу подать тебе что-либо для подкрепления сил сам. Гостей у нас нынче немного: в городе волнения.

— Благодарю, – ответил Шелк, – Благодарю тебя от всего сердца, но нет. Не нужно.

— Вон там, сударь, за аванзалом, у нас селлария. В ней кресла гораздо удобнее, и обслуга имеется. Кое-кто из гостей коротает там время за чтением.

— Допустим, я войду в вашу селларию и поверну направо… куда я в таком случае попаду? – спросил Шелк.

— В Клуб, сударь. А если свернешь не слишком резко, в Оранжерею. Там есть укромные уголки, сударь, скамьи, козетки. Обслуга туда заглядывает, сударь, однако нечасто.

— Благодарю тебя, – пробормотал Шелк и поспешил в селларию.

Странное дело! Неужели этот огромный зал, зал, вмещающий полсотни с лишком кресел и вдвое меньше крохотных столиков, не говоря уж о многих дюжинах горшков с цветами, статуй и толстобрюхих ваз, надлежит называть точно так же, как затхлую крохотную гостиную его обители?