Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 260 – Джин Родман Вулф

Толпа всколыхнулась.

— Видали когда-нибудь дохлую суку на улице? Со щенятами, все еще силящимися высосать из нее чуток молока? Вот это вы и есть! И я тоже! Отворяй двери, Молот, – скомандовал Чистик, оглянувшись назад.

Солдат подцепил мощным, толщиной с ломик пальцем дверную ручку кованого железа и встряхнул дверь так, что она чудом не сорвалась с петель.

— Заперто.

— Тогда ломай к демонам. На дрова пустим.

Молот, отпустив ручку, размахнулся сплеча, но Гиацинт воскликнула:

— Стой, погоди! Идет кто-то!

Не прошло и минуты, как из-за дверей донесся лязг, металлический скрежет старого замка и глухой удар отодвинутого засова. Ухватившись за ручку, Чистик потянул дверь на себя…

— Патера!!!

Присев на корточки, словно отец, собравшийся обнять мальчишку, не любящего, когда его подхватывают на руки, Молот облапил, прижал Наковальню к груди ручищами, способными с легкостью переломать ребра быку.

Чистик и тот невольно заулыбался.

— Привет, патера. Ты где пропадал?

Разрываемая надвое возможностью сбежать и ощущением близкой свободы, Гиацин толкнула Чистика локтем.

— Это он и есть? Тот самый, о ком Молот постоянно твердит?

— Ага. Хочешь поспорить с ним? Я тоже не стану. Вот он, авгур, о котором я спрашивал! – объявил Чистик, указывая на Наковальню. – Теперь у нас есть настоящий авгур, а мне он, может, разрешит помогать. Только нам дрова для алтаря нужны, соображаете? Пускай кто-нибудь сходит да раздобудет. Сумеете кедр найти, замечательно. Не сумеете, тащите, какие есть.

— Чистик, сын мой! – запротестовал Наковальня в объятиях Молота.

— Надо, патера. Тебе же небось охота перед кучей народу жертву богам принести? Вот я их и привел. Сотни три, если не все четыре. Молот, полегче: раздавишь ведь.

— Патера, – затараторила Гиацинт с такой быстротой, что слова ее сорвались с языка стайкой вспугнутых коноплянок, – я понимаю, на кого похожа и как жутко выгляжу, однако я не из тех, кто станет заигрывать с таким олухом, или хоть, понимаешь, позволит такому с собою заговорить, пусть даже он только поболтать вознамерился – ну, знаешь, как у них в обычае, а я не из таковских, у меня и денег, и платьев хороших навалом, хотя с виду и не подумаешь, и драгоценностей тоже, и знакомств нужных хватает, то есть мне куча народу когда угодно услугу окажет – и комиссары там, и бригадиры, и кальда я тоже знаю, вот честное слово, у нас с ним особая, близкая дружба, а этот тип с этим солдатом держали меня взаперти, в какой-то грязной, насквозь промерзшей халупе с крысами, и ты должен помочь мне, патера, должен сказать…

Чистик зажал ей ладонью рот.

— Не слушай ее, патера. Она как начнет трепаться, не остановишь, а времени у нас нет совсем. Молот, пусти его. Веди внутрь, к алтарю. Хочешь, хоть на руках неси, если тебе с этого радостней станет.

Подхваченный Молотом, Наковальня сдавленно ахнул.

— Я молился… молился все утро, преклонив колени, в слезах, стеная и вопия… Молот, сын мой, не урони меня: твои плечи изрядно скользки… о ниспослании знака благосклонности от Влагоносицы Сциллы либо любого другого божества, о ничтожнейших крохах воспомоществования, о скромнейшей толике облегчения трудов, возложенных на меня божьим произволением!

— По-моему, ты ее получил, – сообщил ему Чистик. – Как полагаешь, о Грозный Тартар?