Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 333 – Джин Родман Вулф

Казалось, путь к тупику завершился необычайно быстро. Один за другим все трое миновали громадную железную дверь, и Ремора уставился на Шихту, вытаращив глаза.

— Все в порядке, Твое Высокопреосвященство! – успокоила его майтера Мята. – Мы спасены, а Паук – наш пленник!

Земля вокруг Реморы вздыбилась, брызнула в стороны, выпуская на волю еще двух солдат.

Взойдя на крылечко древней обители авгура при мантейоне на Кирпичной улице, Чистик забарабанил в дверь рукоятью иглострела. Наковальня за его спиной смущенно – пожалуй, так виновато, тихонько мог бы кашлянуть кролик либо белка – откашлялся. Позади зашушукались меж собою их спутники и спутницы, общим числом двадцать два.

Чистик забарабанил в дверь снова.

— Он там, боец, – объявил Молот. – Внутри точно кто-то да есть. Я его слышу.

— А я – нет, – заметил Чистик, – хотя на уши не жалуюсь.

— Однако слух у тебя не так остр. Патера, может, я дверь выбью, а?

— Ни в коем случае! Чистик, сын мой, позволь-ка мне.

Чистик устало шагнул в сторону от дверей.

— Ладно, патера. Думаешь, будто умеешь стучаться лучше меня – валяй, действуй.

— Уверен, сын мой, мой стук окажется нисколько не действеннее твоего. Если уж на то пошло, даже менее… однако благодаря силе разума я, может статься, чего-либо и добьюсь.

— Патера – самый башковитый из био, – сообщил Молот сопровождающим, – самый башковитый био на весь Круговорот.

Спутники встрепенулись, придвинулись ближе, заглядывая ему за спину.

Наковальня расправил плечи, выпрямился во весь свой отнюдь не внушительный рост.

— Благословляю сию обитель Наисвященнейшим Именем Паса, Отца Богов, во имя коего мы пришли сюда! Благословляю ее столь же священным именем Супруги Его, Достославной Эхидны, а равно и именами Сыновей их и Дщерей, отныне и вовеки, а особо – именем старшей из чад их, Сциллы, Заступницы и Покровительницы Священного Нашего Града, Вирона, и моей лично!

— Движение прекратили, патера. Затаились, – громогласным сценическим шепотом сообщил Молот, склонившись к его уху.

Наковальня вновь набрал в грудь побольше воздуха.

— Патера Тушкан! Обращаемся к тебе с величайшим почтением! Преклоняемся перед тобой! Я, говорящий с тобою – святой авгур, подобно тебе… нет, даже более, ибо я есть авгур, избранный самой Блистательной Сциллой, дабы возглавить Капитул Священного Нашего Града, Вирона! Сопровождают меня двое мирян, также вполне, в высшей мере достойных твоего благосклонного внимания, ибо это не кто иные, как Молот и Чистик, особы химического и биохимического естества, в совокупности избранные самим Владыкой Пасом, чтобы во исполнение его воли свершить под моим руководством священный акт жертвоприношения на алтаре сего достославного…

Дверь отворилась на ширину ладони, явив взорам пришедших бледное от ужаса лицо патеры Устрицы.

— Ты… ты… ты вправду авгур?

— Так и есть, сын мой. Но если ты и патера Тушкан, авгур сего мантейона, то не тот патера Тушкан, которого мы разыскиваем.

— Да какой с него авгур: ты на гипончик его погляди! – объявил один из приверженцев Чистика, стоявших за спиной Молота, в передних рядах.

Наковальня, придержав дверь крохотной ступней, повернулся к нему.

— Нет, сын мой, он – воистину авгур! Мне ль не узнать собрата по клиру? Уж меня-то какой-то рубашкой не проведешь!