Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 334 – Джин Родман Вулф

— Ага, – поддержал его Чистик, – как есть авгур, или я авгуров никогда не видал. Поди сюда, патера, – велел он, ухватив Устрицу за руку и рывком вытащив на крыльцо. – Как тебя звать?

Но Устрица лишь, округлив глаза, беззвучно захлопал губами.

— Это патера Устрица, мой аколуф, – откликнулся человек с белой от седины бородой, занявший место Устрицы на пороге.

Старческий голос седобородого поскрипывал, постанывал, точно колесо перегруженной повозки, однако его яркая васильковая рубашка подошла бы скорее человеку куда более юных лет.

— Ну а патера Тушкан, авгур сего мантейона, – я, – продолжил он, не сводя с Наковальни обильно слезящихся глаз. – Итак, ты ищешь меня? Слышу я уже плоховато, однако это расслышал. Что ж…

Шагнув через порог, Тушкан начертал в воздухе меж собою и Наковальней символ сложения, причем куда шире и выше, чем требовал современный обычай.

— Делайте что задумали, но отпустите Устрицу.

Однако Чистик уже разжал руку.

— Да, точно, ты – он самый и есть. Скажи-ка, патера, Окно у тебя в мантейоне имеется?

— Без такового здесь не было бы мантейона, а я… – Закашлявшись, Тушкан сплюнул мокроту. – А я служу моему Окну шестьдесят второй год.

Умолкнув, он причмокнул губами, бросил взгляд на Наковальню и вновь повернулся к Чистику.

— Кто из вас главный?

— Я, – ответил Чистик, протянув старому авгуру руку. – Я, патера, как у вас говорится, этот… тео… дидакт. Если что, вот он, патера Наковальня, подтвердит. Мне ниспослал просветление Тартар, и сейчас я выполняю кой-какую работенку для его папаши… и вот они все – тоже, – добавил он, ткнув большим пальцем через плечо, в сторону Молота с Наковальней, и вновь протянув руку Тушкану.

Тушкан стиснул его ладонь. Пальцы старого авгура оказались сухими, холодными, на удивление слабосильными для человека этакой величины, однако глаза на миг прояснились, ожили.

— Я собирался сказать, что хотел бы расстаться с жизнью перед своим Священным Окном, сын мой, но, вижу, вы пришли не с тем, чтоб погубить нас.

— Ясное дело, не с тем. Дело, патера, такое: в тебя вложена частица Паса.

Успевший несколько успокоиться, Устрица вновь вытаращил глаза.

— А теперь она ему снова потребовалась, вот он нас за ней и прислал.

— Сын мой…

— Об этой-то работенке и речь, патера. Об этом он меня во время теофании и попросил.

— Нынешним днем, патера! Вот прямо при нас! – во весь голос подтвердил один из приверженцев Чистика.

— Еще одна теофания?

Подняв морщинистое лицо к меркнущей золотой нити длинного солнца, Тушкан словно бы сделался почти одного роста с Чистиком.

— В мантейоне Шелка! – выкрикнул все тот же приверженец Чистика из толпы.

Чистик кивнул.

— Только на этот раз к нам пришел Пас, патера. Ты же с ним вроде знаком, так? Сам его однажды видел… он так сказал.

— Так и есть, – неожиданно для всех объявил Устрица.

— Вот и козырно.

Чувствуя, что последние сомнения растаяли без следа, Чистик осклабился, заулыбался от уха до уха.

— Козырно, патера. Вправду козырно! Сколько в городе жаловались, что ни один бог к Окну давно уже не являлся… ну пока Киприда не сказала нам, что нынче ночью мы любую малину подломить сможем, какую ни захотим. Только никто ни словом не поминал, когда бог приходил в последний-то раз, и кто его, бога, упросил явиться… а Пас сказал, что был это ты, имя твое назвал, но где тебя искать, мы не знали.