Книга Пятая голова Цербера, страница 72 – Джин Родман Вулф

— Мы это знаем, – ответил Восточный Ветер, продышавшись.

— Своею властью я сверг звезды с небес, но теперь я покажу тебе волшбу еще более великую. Да станет Пескоходец тобою, а ты – Пескоходцем, – произнесло Дитя Тени и, быстрее атакующей змеи рванувшись вперед, вонзило зубы в руку Восточного Ветра. Пескоходец увидел, как лицо близнеца обмякло, а глаза уставились куда-то в пространство, на вещи, недоступные ему самому.

— То, что было у меня во рту, ныне в его венах, – пояснило Дитя Тени, довольно утирая кровь Восточного Ветра с губ. – И он решит, что ты стал им, ибо я так сказал и он мне поверил.

У Пескоходца рука устала стегать Последнего Гласа плетью, и он досадливо потер ее.

— Откуда нам это знать?

— Он сам нам вскоре скажет.

— Ай, что за детские игры. Он должен был подохнуть.

Пескоходец пнул Восточного Ветра, спихнув его в воду, и удерживал там, пока тело не обмякло.

Выпрямившись, он обернулся к последнему из Детей Тени и произнес:

— Я сказал.

— О да.

— Но я уже не знаю, кто я такой – Пескоходец или Восточный Ветер в его сновидении ^[35].

— И я тоже, – сказало Дитя Тени. – Но смотри: вниз по течению что-то происходит. Пойдем посмотрим?

Туман развеялся. Пескоходец посмотрел туда, куда указывало ему Дитя Тени, и увидел, что в том месте, где Великая Река впадала в Океан, на водах плавает какая-то зеленая громадина. На песке подле нее стояли трое людей, а к их рукам и ногам пристали листья ^[36]. Они осматривали распростертое там тело Последнего Гласа и оживленно переговаривались на языке, которого Пескоходец не понимал. Когда он подошел ближе, они протянули к нему раскрытые руки и засмеялись, но они не поняли, что раскрытые руки означают (или некогда означали) отсутствие у незнакомцев оружия. Его соплеменники не знали, что такое оружие. В ту ночь Пескоходец видел во сне, как он умер, однако долгое время видений закончилось.

Это был коричневый короб, скорее даже чемоданчик, из темно-коричневой, тронутой временем кожи, с дополнительно укрепленными бронзовыми уголками. В бытность чемоданчика новехоньким бронзовые накладки выкрасили зеленой краской, теперь же она в основном была содрана, и тусклый свет умирающего дня, сочившийся через окно, выхватывал из сумрака тусклый зеленоватый налет по краям свежих царапин. Раб осторожно, почти беззвучно, положил чемоданчик перед молодым офицером, под лампу.

– Открой его, – велел офицер. Замок давно сломался, чемоданчик с грехом пополам удерживали закрытым наскоро скрученные из тряпья завязки.

Раб – высокий, широкоплечий, с резко очерченной челюстью, в шапке темных волос – взглянул на офицера и, поймав кивок его коротко остриженной головы (не совсем кивок – движение подбородка туда-сюда, может быть, на шестнадцатую часть дюйма), извлек офицерский кинжал из портупеи, перекинутой через спинку кресла, разрезал им тряпичные веревки, почтительно поцеловал лезвие и вернул его на место. Когда раб ушел, офицер вытер ладони о бедра, затянутые в форменные брюки до колен, резким движением откинул крышку и вывалил содержимое на стол.

Блокноты, катушки пленки, еще катушки, и еще. Отчеты, заполненные бланки, письма. Он заметил школьную тетрадь для записей на дешевой желтоватой бумаге, с наполовину оторванной обложкой, и вытащил ее из кучи документов. На обложке имелась нанесенная неумелой рукой монограмма V. R. T. Инициалы были выведены замысловатым почерком, крупными буквами, но как-то неправильно, будто неграмотный дикарь пытался воспроизвести символы по однажды показанному образцу.