Книга Адмирал Империи – 63, страница 20 – Дмитрий Коровников

— Второй — без хода, — Пападакис. — Знаешь, Александр Иванович, по точкам мне нравится больше. Ощущение — как разбирать часы: вытащил шестерёнку, механизм встал.

— Меньше поэзии, больше шестерёнок, Айк.

— Есть, командир. Следующий.

С каждым разрядом через сферу проходила вибрация — короткая, глухая, — и освещение на мостике чуть мигало при каждом перетоке, когда энергия перебрасывалась из сектора в сектор. «Афина» жила ритмом боя, даже не участвуя в нём напрямую.

С запада двенадцать укреплений работали по строю Рейса, и первые минуты рисовали ту же безжалостную картину. Рейс, впрочем, оказался умнее Гелена: его корабли рассредоточились шире, не давая бить в плотную группу. Крейсера первого эшелона маневрировали парами, прикрывая друг друга щитами — один подставлял борт, второй обходил с фланга, пытаясь выйти на ближнюю дистанцию. Хорошая тактика. Против обычного противника — отличная.

Но Пападакис прочитал манёвр за сорок секунд. Пары крейсеров получали огонь поочерёдно: сначала ведущий — четыре заряда, защита стёрта, корабль вынужден отвернуть, — а когда ведомый, лишившийся прикрытия партнёра, оказывался открыт, по нему били оставшиеся батареи. Первая пара — шесть секунд. Ведущий — без щитов, ведомый — пробит в правый борт, воздух рвётся наружу из трёх отсеков.

Я отдавал распоряжения, координировал, но по правде — бой вёл Пападакис. Я был генералом на холме, а Аякс — командиром батареи, решавшим, куда ляжет каждый снаряд. Позиции под его управлением работали как единый организм, и Пападакис дирижировал ими — слышал каждый инструмент и знал, когда кому вступить.

— Рейс — явно профессиональней своего коллеги, — доложил Пападакис. — Рассредоточил строй, маневрирует, пытается растянуть мне огонь. Умный. Но у меня двенадцать точек на его направлении, и каждая бьёт как линкор. Ему нечем это перебить.

«Барбарос Хайреддин» принял удар пяти крепостей на флагманские щиты — выдержал, просев до сорока процентов: линкор с мощными трансляторами, рассчитанными на дуэли с такими же тяжёлыми кораблями. Рейс благоразумно отвёл его за линию крейсеров — флагман нужен живым для второй фазы боя, которая ещё не наступила.

Два крейсера из строя Гелена, набравших ход для рывка на сближение, попытались проскочить зону поражения — и батареи сконцентрировались на них мгновенно. Залп, другой, третий — головной замер, разгерметизированный от носа до кормы. Второй потерял половину бортовых орудий и начал неуправляемое вращение. Оборона не подпускала. Любой корабль, набиравший ход на сближение, превращался в приоритетную цель и получал столько огня, что продолжать движение становилось нечем.

Именно тогда Рейс потерял «Мусул».

Крейсер шёл во втором эшелоне — не в острие, не на виду, один из многих. Три заряда в кормовой сектор — слабейшее место любого корабля. Щиты кормы рухнули. Следующий вошёл в реакторный отсек.

Вспышка — белая, расширяющаяся, беззвучная в вакууме. На месте крейсера осталось облако раскалённого газа, медленно остывающего в пустоте…

На мостике «Султана Баязида» та же вспышка мигнула маленькой белой точкой на тактическом столе и тут же погасла. Было тихо.

Бозкурт знал этот крейсер. Знал его капитана — двенадцать лет под его началом, начинавший мичманом на «Баязиде». «Мусул» горел при Тарсе и вернулся в строй, и команда шутила, что их корабль заколдован — его нельзя уничтожить. Можно. Оказалось — можно. Капитан, который показывал голограмму невесты на Стамбуле-прайм — темноволосая девушка с ямочками на щеках, — не женится уже никогда.