Книга Адмирал Империи – 63, страница 49 – Дмитрий Коровников

Семь минут. Каждая из этих минут стоила обеим сторонам дороже, чем часовая перестрелка в открытом космосе. В тесноте, в дыму, при мерцании аварийных ламп люди резали, кололи, стреляли, бились прикладами, шлемами, кулаками. Охранники стояли. Каждый метр обходился в тела с обеих сторон.

Но русских было больше. И русские несли в каждом ударе то, чего нельзя ни натренировать, ни подавить: память о «Палладе». О товарищах, погибших под этими же клинками.

Ермолов пробился через последний заслон — через двоих, один из которых достал его ятаганом по рёбрам, прорезав внешний слой бронескафа до подкладки, а второй успел выстрелить в упор, и заряд оставил на грудной пластине вмятину, от которой перехватило дыхание, — и вышел в коридор, ведущий к мостику. Двадцать метров прямого пространства. В конце — дверь. Закрытая. Перед ней — последнее укрепление.

Десять бойцов. Всё, что осталось от тридцати. Каждый из них знал, что за спиной — мостик, а на мостике — адмирал-паша, и отступать некуда, и незачем, потому что смерть за командира — не наказание, а привилегия, которую они выбрали сами, давно, когда впервые надели чёрную броню.

И за укреплением — силуэт с клинком, горящим белым огнём.

Бозкурт.

Адмирал-паша стоял за нимидийскими щитами и смотрел на Ермолова — оценивающе, спокойно.

— Капитан, — произнёс он по-русски. С акцентом, от которого слова звучали тяжелее. — Передайте вашему адмиралу: я жду.

Ермолов не ответил. За него ответили тридцать морпехов, вышедших в коридор и занявших позиции.

— Штурм, — приказал капитан.

Тридцать бросились вперёд — навстречу десяти. Гранатомёты ударили с обеих сторон одновременно — встречные взрывы в замкнутом пространстве, от которых заложило уши даже через шлем. Осколки, искры — всё смешалось, и через это, не останавливаясь, шли люди.

Охрана приняла удар — телами, щитами, клинками. Десять против тридцати — и каждый из десяти стоил троих, потому что это были последние, лучшие, стоявшие рядом со своим адмиралом. Первые четверо русских, налетевших на заслон, — отброшены. Один упал, получив лезвие в бок.

Озтюрк дрался впереди — быстрый, яростный, с техникой, в которой не было ничего лишнего. Его ятаган нашёл щель между набедренной и коленной пластиной — и вошёл точно. Морпех рухнул. Следующий — удар в визор, триплекс лопнул. Третий — отбить винтовку, шагнуть внутрь, эфесом в горло.

Но на капитана навалились двое — с двух сторон. Озтюрк развернулся, отбил одного, — и не увидел второго. Штык ШАВС-12 вошёл под мышку. Озтюрк выдохнул — коротко, удивлённо — и осел. Его ятаган выпал из пальцев и лёг на палубу, и плазменная кромка стекла с клинка и растворилась, как дым.

Бозкурт увидел… Озтюрк, который стоял за его плечом всегда — и ни разу не задал вопроса, на который адмирал-паша не захотел бы отвечать.

Лицо Бозкурта не изменилось. Он перешагнул через тело друга — и вошёл в бой.

Старый ятаган с рукоятью, отполированной ладонями до блеска, — ожил. Первый морпех, бросившийся на адмирала, получил удар в нагрудник — плазма прорезала бронескаф наискось. Второй занёс штык — Бозкурт принял на оружие, отвёл и рубанул по руке. Третий вскинул винтовку — старик уклонился, шагнул внутрь, ударил бронированным коленом в корпус.

Он дрался так, как дерутся люди, проведшие в абордажных боях больше лет, чем иные живут. Без суеты. Каждый шаг — выверен, каждый удар — на убийство, каждое уклонение — ровно настолько, насколько необходимо. Тело давно перестало прощать ошибки — но руки помнили, и клинок в этих руках был продолжением позвоночника.