Книга Адмирал Империи – 63, страница 51 – Дмитрий Коровников

Хромцова приставила клинок к его горлу. Голубое лезвие гудело в сантиметре от кожи, и жар плазмы заставлял белую бороду подрагивать.

— Адмирал-паша, — произнесла она. Без торжества. Без злорадства. — Вы мой пленник.

Бозкурт молчал. Секунду. Две. Потом — медленно, с достоинством, от которого даже Ермолов, стоявший в десяти шагах, непроизвольно выпрямился, — опустил оружие на пол.

— Принимаю, — сказал он. — Адмирал сдаётся адмиралу. Как положено.

Хромцова не убрала клинок. Повернулась к Забелину, стоявшему у стены с портативным передатчиком.

— Открытый канал. Все частоты.

Забелин настроил. Кивнул.

Агриппина Ивановна подняла визор и посмотрела в камеру — зная, что её увидят все: каждый османский адмирал, каждый капитан, каждый мичман на каждом из кораблей, сжимавших кольцо вокруг Василькова.

— Всем кораблям Османской империи, — голос прошёл через эфир, и на десятках мостиков люди замерли, потому что голос шёл с «Баязида» — с их флагмана. — Говорит вице-адмирал Хромцова, Российский Императорский флот. Адмирал-паша Бозкурт — мой пленник. «Султан Баязид» — под моим контролем. — Пауза — ровно столько, чтобы слова легли. — Требую немедленного прекращения боевых действий. Отвести все корабли от «Афины» и остальных русских вымпелов. Прекратить абордажи. Отозвать штурмовые группы. Отступить. Если хоть один корабль продолжит атаку — адмирал-паша ответит лично.

Клинок у горла Бозкурта мерцал в свете камеры. Старик стоял на одном колене, с кровью на бедре, — и не опустил взгляда. Смотрел в объектив — на каждого из своих людей — прямо, спокойно. Без приказа. Без мольбы. И каждый, кто видел этот взгляд, понимал: адмирал-паша принял.

Тишина в эфире. Пять секунд. Десять. На мостике «Барбарос Хайреддина» Рейс стоял неподвижно, и его пальцы, сжимавшие край тактического стола, побелели от давления. Ибрагим смотрел на него, ожидая приказа — любого: атаковать, отступить, продолжить, — но Рейс молчал, потому что решение, которое он должен был принять, не имело правильного варианта. Продолжить — и адмирал-паша погибнет. Отступить — и всё, оплаченное кровью, окажется потерянным.

— Всем кораблям, — произнёс Рейс наконец, и голос его был ровным, как палубная сталь. — Прекратить боевые действия. Отвести от русских вымпелов. Абордажным группам — отход.

На тактических экранах десятков кораблей красные маркеры, двигавшиеся к русским вымпелам, — замедлились. Остановились. И — медленно, нехотя, как пальцы, разжимающие хватку, — начали отползать назад.

Тот же приказ, прошедший через те же частоты, добрался до разбитого терминала на мостике «Афины» — и Деревянко, державший гарнитуру у уха, обернулся ко мне с выражением, которого я у мичмана никогда не видел. Надежда. Осторожная, недоверчивая — но надежда.

Я переключил канал. Секунда статики — и на экране появилось лицо. Немолодое. Усталое. С тёмной полосой чужой крови на скуле и мерцанием клинка за плечом.

— Агриппина Ивановна, — сказал я, и голос мой дрогнул — впервые за время нашего знакомства я рад вас видеть больше, чем вы меня…

— Очень смешно, — хмыкнула она.

Я смотрел на неё — на женщину в «ратнике», с саблей у горла старика, на чужом мостике, среди дыма и тел, — и слова кончились. Впервые.

— Алаверды, — сказал я наконец.

Хромцова посмотрела на меня с экрана. И подмигнула.