Книга Адмирал Империи – 63, страница 53 – Дмитрий Коровников

На «Афине» мы слышали, как затихает лязг чужих ботинок. Потом — тишина, тяжёлая и звенящая, какая бывает только после боя. Потом — голос Зотова по внутренней связи, хриплый, удивлённый:

— Ушли. Господин контр-адмирал. Они действительно ушли.

— Знаю. Не расслабляться.

Фразу «мы всё ещё в окружении вражеского флота» я опустил. Люди и так видели экраны.

— Пападакис, — вызвал я.

— Слышу, — голос Айка, измождённый, но с тенью привычной интонации: жив. — Янычары свалили. «2525» — свободен.

— Можешь двигаться?

— Маршевые — на сорок процентов. Дойду. Куда?

— К Хромцовой. Все — к Хромцовой. Кто на ходу — своим ходом. Кто нет — на буксире.

Приказ ушёл, и караван пополз. «Афина» развернулась и дала ход — медленно, с натугой, с тем глубоким стоном корпуса, который означал: цел, но еле-еле, и лучше не спрашивай, надолго ли. Палуба под ногами вздрагивала мелко и часто — так бьётся пульс у человека, который встал, хотя не должен был вставать. «2525-й» — следом, с «Рафаилом» Сомова на буксире: маршевые мертвы, но держится. «Дерпт» Краснова тянулся за «Афиной». «Гангут» с «Норд Адлером» — неподвижные, тяжёлые, связанные аварийными тросами, — волоклись замыкающими, и скорость каравана упала до величины, которую стыдно было бы назвать вслух.

Мы ползли. Караван растянулся на полсотни километров, и замыкающие тянулись, как якоря. Белозёров передал по связи: «Тащите, тащите. Мне торопиться некуда. Из меня и так уже половину вытащили». Мрачный юмор — из тех, что появляется, когда плакать невозможно, а молчать невыносимо. Мещеряков с «Норд Адлера» промолчал, но я видел на экране, как его единственная работающая башня медленно вращается, отслеживая ближайший османский крейсер. Человек на корабле без хода, без щитов, на буксире — и всё равно целится.

По обе стороны каравана, сверху и снизу, шла армада — не атакуя, не уходя, обтекая нас, как течение обтекает камень. Дистанция — пять-шесть тысяч. Орудия развёрнуты в нашу сторону. Каждый ствол — напоминание: мы живы не потому, что сильны, а потому, что на чужом мостике женщина держит клинок у чужого горла. Вся конструкция — на одном лезвии.

И пока мы ползли, я думал о том, о чём не хотел думать: генераторы перехода — все четыре — уничтожены. Портала не будет. Выход из системы — только стационарные «врата», а до них нужно долететь, и долететь живыми. Наш караван едва шевелился, а османские адмиралы могли передумать в любую секунду. Каждая минута пути растягивалась, как переборка под давлением: держит, держит, держит — пока не перестанет. Двадцать минут я стоял на мостике и не отдал ни одного приказа. Не потому что нечего было приказать — а потому что единственный возможный приказ, «ползти дальше», уже был отдан. Самое тяжёлое для командира — не решение, а его невозможность.

Караван добрался до позиций Хромцовой где-то через двадцать минут. «Полтава», «Севастополь», «Рафаил-2», «Князь Таврический» стояли полукругом, прикрывая «Палладу» и захваченный «Баязид», сцепленные бортами. Латаные, но с работающими орудиями и с людьми, которые держались на адреналине, кофе и злости — трёх столпах, на которых стоит любая армия в конце длинного дня. Когда моя эскадра подтянулась и встала рядом — стало тесно и почти уютно. Побитые борта — к побитым бортам, чужие пробоины напротив своих, и в этой близости было что-то от окопного братства: мы все одинаково изломаны, а значит — свои. Пападакис привёл «2525-й» к левому флангу, втиснувшись между «Полтавой» и «Князем Таврическим», и немедленно вышел на связь: