Книга Адмирал Империи – 63, страница 59 – Дмитрий Коровников

— Я видел, как он дрался, — ответил я. — «Мескени-гази» не отступил. Это стоило мне тарана и двух заходов. Ваш адмирал заслуживал лучшей смерти.

— Нет такой вещи, как лучшая смерть, контр-адмирал. Есть смерть, которую выбирают, и смерть, которая выбирает тебя. Дерьяоглу выбрал свою. — Бозкурт помолчал. — А вот ваш фокус с крепостью — одноразовый. Вы это понимали, когда отдавали приказ?

— Понимал.

— И всё равно отдали.

— У меня не было второго варианта.

— Был. Капитуляция. — Он поднял руку, останавливая моё возражение. — Я не говорю, что вы должны были. Я говорю, что вариант существовал. И вы его отвергли. Не из расчёта — из характера. Это и отличает хорошего командира от расчётливого. Расчётливый считает варианты. Хороший — знает, какие из них невозможны.

Я слушал старика, и странное чувство поднималось в груди: уважение к человеку, который несколько часов назад пытался меня уничтожить, — и который сейчас, в кресле пленника, говорил о моём бое с той точностью, которой я не мог бы добиться от собственных офицеров.

— Более того, — продолжил Ясин Бозкурт, и голос его стал деловитее, — я готов облегчить процесс переговоров. Останусь у вас в качестве заложника. До момента, когда ваши корабли покинут систему. Гарантией безопасности будет ваше слово.

Он смотрел на меня. На меня — не на Хромцову. И в этом скупом, точном взгляде я прочитал: он доверял мне. Не ей.

Агриппина Ивановна тоже это прочитала.

— Вы и так заложник, адмирал-паша, — голос вице-адмирала стал на полтона ниже, жёстче, и воздух между ними сгустился. — Так что ваше великодушное предложение ничего не стоит. Не нужно делать вид, что дарите то, что у вас уже забрали.

Бозкурт повернулся к ней. Секунду, другую — глаза в глаза. Кивнул:

— Справедливо, ханым. Дарить нечего. Но принять слово — можно.

Мы отошли. Я — с ощущением, что наблюдал поединок, в котором каждый нанёс по удару и оба попали.

— Он вам не доверяет, — сказал я тихо.

— Знаю. И правильно. — Она бросила взгляд на хронометр у переборки: из тридцати минут, которые она дала Рейсу, оставалось меньше десяти. — Вопрос не в доверии. Вопрос — согласятся ли.

— Если бы собирались добивать — не стали бы разговаривать. Не выпустили бы мои корабли, не позволили бы соединиться. Это признаки торга, не войны.

— Или ловушки.

— Ловушки ставят на добычу, которую хотят взять живой. А нас легче убить. Следовательно — торгуют.

— Иногда, Васильков, ты рассуждаешь как взрослый.

— Стараюсь.

Хронометр отсчитывал секунды, и с каждой из них медовый свет чужого мостика казался мне всё менее уютным. Мы молчали — не потому что нечего было сказать, а потому что всё уже было сказано, и оставалось только ждать. Капитан Забелин стоял у пульта связи, Ермолов — у кресла Бозкурта, «морпехи» — у входов. Каждый на своём месте. Каждый — в той единственной позе, которая остаётся людям, когда от них больше ничего не зависит.

И тогда на тактическом столе мигнул индикатор вызова.

— Входящий, — Забелин повернулся к нам. — Флагман Рейса. Конференц-режим: все три дивизионных адмирала одновременно.

Хромцова выпрямилась. Я — тоже. Ответ. Тридцать минут истекли.

Три проекции возникли над столом. Рейс — в центре. Гелен — справа. Сахи-Давуд — слева. Три лица, от которых зависело, закончится ли этот день мирно или кровью. Я всматривался, ища признаки — согласие, отказ, колебание, — и не находил. Лица были закрыты наглухо.