Книга Серая шейка. Непридуманная жизнь, страница 3 – Груша Ерофеева

Я пытаюсь анализировать. Ищу момент где моя жизнь покатилась под откос. Когда решила стать лучшей из жен? Нет, раньше. Когда влюбилась? А почему я в него влюбилась? Другая бежала бы от него, роняя тапки, а я потеряла себя. Когда еще в детстве признала свою "плохость"?

Сколько себя помню, всегда остро хотелось любви. Чтобы она разлилась в сердце, затопила по самую макушку. Меня любят! Да, бывало. Я берегу эти моменты. Вспоминаю. А может, придумываю?

Вот я бегу по свежевспаханному картофельному полю с пригорка вниз, к дому. Мне года четыре. Папа фотографирует, кроме него не кому. Я бегу счастливая. Но нет. Это не воспоминание. Это я придумала счастье, глядя на старое фото. Придумала в деталях, так достоверно, что даже весенний запах влажной земли помню.

Моментом полного детского счастья вспоминается наша с дедушкой дорога на покос. От остановки поезда нужно было долго добираться до нашего шалаша — перемахнуть две сопки, свернуть вправо и еще по прямой вдоль пшеничного поля. Колоски еще мягкие, несозревшие.

Самая красивая дорога через сопки. В земляной колее после дождя остались лужи. И в них стрекочут, прыгают кузнечики. Почему-то запомнилось — разноцветные. Красные, зеленые, желтые. Правда они такие яркие или это тоже придумала? Утреннее солнышко, еще не жарко, стрёкот и веселые прыжки разноцветных кузнечиков. Дедушка молчит. Он не сердится, просто молчун. А я болтушка и стрекочу не хуже кузнечиков.

Наблюдаю тайгу. Хорошо. Спокойно. Благостно. Нас догоняет деревенский почтальон на коне и меня подсаживают, почти на шею перед седлом. Высоко! Страшно! И все равно счастье!

Еще помню. Я болею. Лежу в своей комнате за печкой и мама приносит мне сладкие фрукты из баночки болгарского компота. Фрукты и компот — не редкость. Удивительно — когда именно мне. Одной. Мама. Обо мне помнят! Меня любят! И это точно воспоминание. Жаль, я редко болела.

— Ты маленькая такая хорошая была, — говорит мне бабушка. — Шустрая. Легкая на подъем. Что ни скажешь сделать — бегом бежишь выполнять.

Сейчас я подросла. И перестала быть хорошей. Я плохая.

Я рано созрела. Месячные начались в поезде. Бездетная тётя иногда брала меня к себе на зимних каникулах. Ехали в плацкарте день. Это был день ужаса. Я не понимала что со мной происходит. Я умираю? Черные сгустки пропитали колготы, рейтузы. Еще страшнее было сказать об этом. Признаться! Словно в ужасном проступке, преступлении. К этому возрасту уже появилась стойкое убеждение — если что-то со мной случается, это непременно моя вина. САМА ВИНОВАТА — уже въелось в подкорку. И поэтому я молчу до последнего.

— Теперь так будет каждый месяц, — строго сказала тётя.

Что это? Почему? В чем я провинилась? Эти вопросы тогда задавала себе мысленно. Вслух нельзя. Это я поняла. О таком не говорят вслух. Это стыдно. И сама я теперь нечистая... стыдная.

Вот в это время я окончательно перестала быть хорошей.

Я резко вытянулась. Стала самой высокой в классе. Самой крупной. Буквально выскочила грудь. Кожа груди покрылась лучами розовых трещин, которые превратились в белые рубцы. Сформировалась попка. Сейчас я бы гордился такой крепкой как орех попкой и стоячей грудью третьего размера, хоть и в рубцах. Но тогда началась череда моих трагедий.