Книга Телохранитель для мажорки, страница 73 – Татьяна Катаева, Татьяна Огнева

— Спокойно, Паш. Её трогать нельзя. Пока не отдадут приказ.

— Пока? — не выдержала я, но ответом был лишь тяжёлый взгляд и злобная усмешка.

Я даже не успела спросить, куда меня ведут. Они просто просто подхватили под локти и почти волоком потащили наверх. С каждым шагом становилось всё светлее, и от этого света болели глаза. Я уже и забыла, как выглядит дневной свет. Как пахнет воздух, не пропитанный сыростью и гнилью.

Когда меня вытолкнули в комнату наверху, я не сразу поняла, что вижу: плитка, зеркало, полотенце, душ.

Настоящий, нормальный душ.

Я замерла, уставившись на стеклянную кабину, и впервые за все эти дни у меня подкосились ноги.

— Серьёзно? — выдохнула я, не веря.

— У тебя пятнадцать минут, — бросил один из них и хлопнул дверью.

А потом я просто… не выдержала. Горячие слёзы побежали по щекам. Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь расплачусь из-за ванной комнаты. Что ежедневные обряды теперь казались чем-то волшебным и нереальным.

Я сняла с себя всё — эти вонючие, мокрые тряпки, которые даже одеждой назвать нельзя — и шагнула под воду.

Горячая струя ударила по коже, и я не смогла сдержать смех. Настоящий, искренний, почти детский смех. Вода стекала по лицу, по телу, смывая грязь, страх, отчаяние. Казалось, она смывает с меня саму эту неделю.

Я смеялась и плакала одновременно, цепляясь ладонями за плитку, словно боялась, что этот миг исчезнет, как мираж.

Пятнадцать минут. Пятнадцать минут рая. Пятнадцать минут, чтобы перевести дыхание и снова вернуться в тот ад.

Я даже не заметила, как быстро время пролетело. Сердце колотилось так, будто я пробежала марафон. Я быстро натянула чистую одежду — простая рубашка и штаны, ничего лишнего, но они пахли порошком. Свежестью. Домом.

Я посмотрела на своё отражение в зеркале и ужаснулись. Я похудела на столько, что была похожа на анорексичку на жёсткой диете. Глаза провалились, скулы острые, кожа бледная. Настоящая тень себя прежней. Я едва узнала женщину, что смотрела на меня из зеркала.

Но даже в этом состоянии, с покрасневшими глазами и мокрыми волосами, я впервые за долгое время почувствовала… хоть что-то человеческое.

А потом вспомнила — мне не сказали, куда и зачем меня готовят.

Мысль обожгла изнутри. Что, если это не подарок? Что, если это — подготовка? К чему о отвратительному и мерзкому?

Я прижала ладонь к груди, ощущая, как под пальцами бешено колотится сердце. Не от радости — от страха. От предчувствия.

Потому что я знала: за этой дверью — что-то ждёт. Что-то, к чему я сейчас совершенно не готова. А самое страшное — у меня больше не было сил сопротивляться.

Но покину ванную, меня молча усадили в машину и куда-то повезли.

Дорога убаюкивала. Машина глотала гравий, и я старалась считать кочки, чтобы не думать о том, что происходит внутри меня. Но думать невозможно — мысли скакали, как раненые птицы. Я прижала лоб к холодному стеклу и смотрела на серебристую полосу неба, пытаясь заглушить пульс в висках.

Разговор водителя в рации прозвучал спокойно, как чей-то рабочий приказ, но каждое слово рвалось прямо в грудь. Они говорили обо мне как о куске мяса. Будто меня нет рядом и я ничего не чувствую.

Меня везут в суд. Точнее, не в суд, а только к зданию. Отец сегодня даёт показания, и я лишь для того, чтобы он не сделал глупости. А если сделает... Я так и останусь возле суда навсегда — с пулей в башке.