Книга Песнь войны, страница 97 – Илья Карпов

— К чёрту такую философию! — вспыхнул наёмник, швырнув в костёр палку. — Пойду воздухом подышу.

С этими словами он поднялся и зашагал прочь от костра. Конечно, он и сам раньше придерживался таких идей. Сильный жрёт слабого, в этом весь этот проклятый мир. Но ведь на всякую силу найдётся сила поболее. Альберт Эркенвальд был королём Энгаты, в его руках была сосредоточена власть и могучая армия. Да вот только это его не спасло. Был ли Эдвальд Одеринг сильнее? Ну, во всяком случае, на его стороне была правда. Так тогда казалось Таринору. Казалось ему и то, что сражался он за «правое дело».

Нет, ему просто хотелось так думать, а на деле сражался, потому что платили. И ярче всего он понял это, когда обезглавил короля Энгаты. Вот оно, правое дело. Кровь безоружного на мече и слабоумный на троне. В их последнюю встречу Эдвальд был совсем плох. Интересно, жив ли он теперь? А если нынче, когда он слаб, его так же пожрёт большая сила? И кто вообще останется в конце, когда слабых не станет вовсе? Когда безжалостная абсолютная сила, наконец, не оставит тех, кто слабее её, а противостоять ей будет некому?

Наверное, останется то, что богословы и философы называют злом. Забавно, наёмник всегда считал добро и зло чем-то из детских сказок, где храбрый рыцарь побеждает ужасного дракона и женится на принцессе. И всегда полагал, что в жизни всё иначе, рыцарь — честолюбивый хитрец, рвущийся к титулам и влиянию, а принцесса живёт в хитросплетениях интриг, словно паучиха. Теперь же это некогда бесплотное несуществующее зло явственно нарисовалось у него в голове. Безжалостная сила, которая не остановится ни перед чем, пока не останется одна на пепелище. И когда уже ничего не станет, она пожрёт сама себя в порыве разрушения…

— Что-то я увлёкся, — наёмник улыбнулся собственным мыслям. Те ублюдки, что подкараулили их с Ольфом в детстве, наверное, тоже забирали всё по праву сильного. Но в тот день не нашлось никого, кто мог бы защитить двоих мальчишек. Таринор возненавидел себя за тот поступок и не надеялся когда-то искупить его даже перед самим собой. И теперь, помимо чувства вины, его переполняло желание сделать что-то правильное, бескорыстное. Пойти наперекор правилам этого проклятого мира. Пусть сильный не отнимет у слабого, но преподнесёт ему дар. Добро ли это? Или просто желание облегчить вину? Наёмник почувствовал, что запутался в собственных мыслях.

— Ну как, подышал? — ухмыляясь, спросил Тогмур, когда Таринор вернулся к костру. — Если не надышался, то лучше снова иди. Здесь свежего воздуха теперь нету, спасибо Иггмуру.

— Меня всегда от сыра пучит, — обиженно отозвался здоровяк.

— Ну да, а я уж подумал, это Зильмард воззвал к небесному грому, чтобы проверить нашу стойкость! Таринор поди потому и решил нос проветрить…

— Иггмур тут не при чём, — перебил наёмник. — Вот скажи, что сильнее всего на свете?

— Известно, что, — без промедления ответил Тогмур. — Боги.

— А почему бы тогда богам не испепелить нас одним махом? Раз уж сильный всегда должен одерживать верх.

— Наверное, мы им тоже зачем-то нужны. Должен же их кто-то славить.

— Вот именно, хоть боги и могут от нас избавиться, они этого не делают. Могут, но не делают, понимаешь? Вместо этого они получают от нас хвалу и веру, а взамен одаривают своей милостью… — Таринор старался не улыбнуться собственным словам, чтобы они не потеряли вес. Настолько нелепым ему казалось то, что он говорит. — И, наверное, если бы северяне не грабили и не убивали, то тоже могли бы получить что-то от южан, дав что-то взамен.