Книга Как ко мне сватался Ветер, страница 84 – Даха Тараторина

— Я туточки, почитай, усю жизнь провела. Твоейной согодкой была, когда в горах очутилася. Лайко тада ужо работал у господина Ветра. Ну и я осталася. А потом… – Она мечтательно улыбнулась, вспоминая что-то приятное. – Потом Полох родился.

— Но ты могла уйти в город! Жизнь прожить, семью завести…

— А у мене и была семья. Как у всех: може, не всегда ладили, но зато вместе. Полох опять же… Как внучок мне. Ты потерпи маленько, горюшко. Наладится усе, успокоится. И серденько перестанет заходиться.

Я погладила старушку по лбу, заодно проверяя, нет ли жара.

— Верно говоришь, – со спокойной решимостью согласилась я. – Все наладится. Спасибо, баба Рея. За все спасибо.

Прежде чем я вышла, Рея позвала еще раз:

— Горюшко!

— Я здесь.

— Знаешь… – Сухие щеки горничной заалели. – Монстров ведь тоже можно любить. Я любила. Наверное, слишком сильно.

Я сбилась с шага. Вот так. Значит, вот так. Любить и быть рядом до старости, будучи привязанной магией еще более древней, чем колдовство ши. Можно. Можно ли? Я вышла на редкость спокойной. Страх растворился, спрятался под кровать старой горничной. Я знала, что делать.

Ноги сами несли по сквозным комнатам, через высокие двери, мимо тяжелых занавесок, из которых я едва успела выбить пыль. В страшную залу с портретами – в нарыв на теле дома.

Картины висели на прежних местах, даже столик, что я опрокинула месяц назад, никто не поднял: сюда вовсе не заходили. На месте остался и портрет женщины с темными, будто бы подведенными угольком глазами – покойной матери Полоха.

Шаги гулко разносились в тишине. Я подошла ближе, привстала на цыпочки и коснулась рамы. Некий печальный художник навеки заключил ее в эту клетку. Искусная резьба, сияющие золотые вензеля по углам… Красивая клетка. Но все еще клетка.

— Я поступаю правильно или?..

Я утерлась рукавом. Рея прижилась здесь. Обороняла особняк из последних сил, не отдавала врагу. Она звала это место домом. Сумею ли и я назвать его так же… когда-нибудь? Быть может, через полвека, когда у сына господина Ветра родится свой сын, я буду нянчить его, как старая горничная нянчила Полоха. Быть может, мой портрет окажется в этой комнате, навеки запечатлевший юную глупую птичку, застрявшую на пике горы с подрезанными крыльями. Портрет молчал. Женщина с темными глазами уже сделала свой выбор давным-давно. Ее не удержали ни богатый дом, ни маленький сын. Птичка все-таки упорхнула из ловушки. И пусть она так и не научилась летать, но в краткий миг падения с вершины она была свободной.

А на что ради свободы готова я? С самого начала я знала, что это случится. По моей воле или против нее, со щемящей нежностью или болезненным отчаянием. Я знала это, когда надевала расшитый алым свадебный наряд.

Я сняла портрет, проследила пальцами золотую резьбу… и изо всей силы шарахнула о стену. Золоченая рама треснула, а тишина залы облегченно выдохнула.

* * *

При осаде моя спальня почти не пострадала. Лишь покосилось окно да свалилась гардина, а хрустальный бокал на высокой ножке лежал разбитый у столика. Настоящий беспорядок учинила уже я: распахнула сундук с нарядами, раскидала по полу ненужные тряпки в поисках подходящей, разлила воду, пытаясь смочить пересохшее горло.

Я сильная, я справлюсь. Сделаю все с достоинством. Но руки дрожали, когда я стаскивала рубашку, пожалованную детьми гор. Грубая ткань затрещала у самого ворота, нитки разошлись, когда я освобождалась от одежды нарочно резче, чем могла бы. Хотелось боли – она отрезвила бы. Одежда упала к ногам, и я пнула ее под кушетку. Тщательно расчесалась и, подумав, не стала забирать волосы в пучок, так и оставив их лежать на обнаженных плечах. Развернула выбранную сорочку: нежнейшая ткань, тончайшая, не скрывающая тела. Возмутительно! Бесстыдно! То, что нужно.