Книга Брат мужа. Сожженная в его любви, страница 27 – Иман Кальби

Рука снова метнулась к ручке двери. Я истерично трясла ею, тщеьгл пытаясь выбраться из западни. Лилиана! Она все подстроила. Закрыла меня снаружи, а его впустила. Я поняла это с ледяной, парализующей ясностью. Она привела его. Она дала ему ключи. Она знала! Шахбан бы не оставил меня в такой опасности! Он говорил, что я защищена!!!

— Не дергайся, — Муса сделал шаг, устрашающе, полоумно улыбаясь. На его лице была ярость. Нечеловеческая, сумасшедшая… — Сейчас я тебе крылышки подрежу! Чтобы не летала больше. Чтобы не думала, что ты кому-то нужна. Ты только моя. Понимаешь?! Только моя!

Он бросил топор. Тот с глухим стуком упал на ковер, и я на секунду увидела в этом спасение… Попыталась нырнуть в ванную и запереться… Тщетно… Он оказался быстрее! Его рука сомкнулась на моем запястье, и он дернул меня к себе, впечатывая в грудь.

— Пусти! Пусти!

Я билась, царапалась, пыталась вырваться, но он был сильнее. Намного сильнее. Он прижал меня к себе, вдавил в свою железную хватку, и я чувствовала запах перегара, пота, безумия…

— Ты думала, он тебя спасет?! — прохрипел он мне в ухо. — Он уехал. К своим шлюхам! Забыл про тебя. А я вернулся. Потому что ты моя! Только моя!!!

Он схватил меня за правую руку, вывернул, выставил вперед! Второй рукой нашарил на полу топор. Я закричала, забилась, но он держал крепко, прижимая мое запястье к подлокотнику кресла.

— Нет! Муса, пожалуйста, нет!

— Сейчас, — голос его был спокойным, почти ласковым. — Сейчас, и все пройдет. Ты привыкнешь. Я привыкну. Будешь моей калекой. Никто на тебя даже не посмотрит. Только я. Всегда только я! Отрублю твои руки ведьмы, которыми ты играешь на этом проклятом пианино! Не будет у тебя больше надежды вырваться от меня! Не понадобятся тебе руки! Зато то, что между ног, останется! Мне этого хватит! Смирной станешь!

Он занес топор.

Я видела, как лезвие взлетело вверх, блеснуло в лунном свете, замерло на секунду в высшей точке...

И в этот момент дверь в мою комнату с оглушительным треском вылетела из петель.

Она не открылась — она именно вылетела! Петли хрустнули, дерево раскололось, и тяжелое полотно рухнуло на пол, поднимая облако пыли и щепок. В проеме, в обрамлении разбитой двери, стоял Шахбан.

Я никогда не видела его таким.

В груди его ходило дыхание зверя, загнанного в угол и выпущенного на волю. Рубашка на нем была разорвана у ворота, волосы растрепаны, на скуле — царапина, сочащаяся кровью. Но страшнее всего были глаза. Глаза его горели. Горели таким огнем, что, казалось, сам воздух вокруг него начинал плавиться. В них не было ничего человеческого — только первобытная, дикая, не знающая границ ярость!

Он увидел топор в руке Мусы. Увидел мою руку, прижатую к креслу. Увидел меня — бьющуюся, кричащую, обезумевшую от ужаса!

И рванул вперед.

Муса даже не успел опустить топор. Шахбан врезался в него, как таран. Звук был глухим, мясным — тела столкнулись с такой силой, что оба отлетели к стене. Топор выпал из руки Мусы, ударился о пол, отскочил. Я дернулась, отползла в угол, вжимаясь в стену, не чувствуя боли в ушибленном запястье!

Они бились. Не дрались — бились. Как два зверя, загнанные в одну клетку.

Муса попытался ударить первым — размахнулся, целился брату в лицо. Шахбан уклонился, перехватил руку, вывернул. Хруст. Муса заорал, но не отступил — ударил головой в переносицу… Шахбан пошатнулся, из разбитого носа хлынула кровь, заливая лицо, рубашку, пол. Но он даже не моргнул. Схватил Мусу за горло, приподнял, швырнул на пол. Муса ударился затылком о кованую ножку кровати, и вскрикнул — коротко, по-звериному!