Книга Танковая диверсия, страница 34 – Александр Тамоников

— Подпись выглядит натуральной, — ткнул пальцем в накладную Громов, и начальник ВОХРа весь поджался от страха, глядя сверху на оперативников НКВД.

— Выглядит натуральной, это точно, — тихо произнес Буторин и снова замолчал. Потом задумчиво добавил: — Вот и разница… Настоящая подпись на настоящем бланке нанесена перьевой ручкой. Отчетливо видна степень нажима на перо, когда подпись ставил обладатель подписи. Здесь толще, когда перо идет вниз, а когда вверх или в сторону, то тоньше. Помните, как вас в школе учила учительница в первом классе, когда после карандаша вы взялись за перьевые ручки и стали осваивать такой предмет, как чистописание? «Нажим» и «волосок». «Нажим» и «волосок». Помните? А на второй накладной все линии проходят точно так же, как и на оригинале, только нет утолщения и утончения линий. Подпись копировали через стекло с лампочкой. Или на оконном стекле, используя дневной свет. Вот и вся разгадка!

— Остается только вторая часть разгадки, — с угрозой в голосе произнес Громов, — где бандиты взяли оригиналы оттисков печати и подписей? Кто им передал документы для подделки?

Два сержанта в белых халатах поверх военной формы вскочили с лавки, когда Шелестов подошел к палате. «Лучше было бы их вообще переодеть в больничные пижамы, — подумал Максим, глядя на этих крепких ребят, охранявших палату, в которой лежал раненый бандит. — А еще было бы лучше, если бы Буторин взял его целым, без дырки в ноге. Но что есть, то есть. У Виктора и выбора особого не было. Еще минута, и вохровцы застрелили бы этого мерзавца».

Воздух в палате сразу напомнил Шелестову его пребывание в госпиталях после ранений. Да, такое долго не выветрится из памяти. Особенно если ты попадаешь в госпиталь, пребывая в состоянии между жизнью и смертью. И никто, даже врачи не могут дать гарантий, что ты выкарабкаешься. Запахи карболки, лекарств и человеческого пота — тошнотворный дух войны, хорошо знакомый миллионам фронтовиков.

На койке, откинувшись на жесткие подушки, лежал молодой человек с землистым лицом, небритый, с темными впадинами под скулами и цепким, злым взглядом из-под полуприкрытых век. Его нога, закованная в гипс и подвешенная на блоках, казалась чужеродным громоздким механизмом, привинченным к живому телу. Рука была пристегнута наручниками к железному изголовью койки. Взгляд скользнул по форме, по петлицам и стал из-за этого еще злее. Наверняка к милиции у него отношение другое, подумал Шелестов, попроще.

Максим снял фуражку, провел рукой по коротко остриженным, тронутым ранней сединой вискам. Здесь, в тылу, ковался броневой хребет страны, и каждый сбой, каждый брак в броне, каждый «несчастный случай» на производстве отзывался гибелью экипажей на фронте. Группа Шелестова, по меткому сравнению Сосновского, приехала искать тень. Тень вредителя, саботажника, чья рука, дрогнув или намеренно скривившись, могла погубить десятки жизней.

И сейчас эта тень, возможно, касалась лежащего на койке человека. Банда с фальшивыми накладными, грузовик, полный дефицитнейших продуктов, попытка внаглую вывезти с завода этот груз… Слишком нагло. Слишком дерзко. Значит, была уверенность, что получится. Значит, был «проводник» изнутри. Парнишка, «Веня Рыжий», уже пел Буторину, как обезумевший соловей, о притонах, о сбытчиках, о планах. Но о самом главном — о лице на заводе, которое обеспечило идеально подделанные печати, знало график патрулей и слова для пропуска, — он лишь бессвязно лепетал: «Козырь… он дядьку одного знал… я не в курсе…»