Книга Танковая диверсия, страница 39 – Александр Тамоников

Собрались не по гудку. Собрались тихо, исподволь, словно муравьи, почуявшие беду в своем муравейнике. Рабочие. Лица, опаленные жаром мартенов и бессонными ночными сменами. Руки в ссадинах и мазутных пятнах, но еще не успевшие остыть от станка. Женщины в платках, плотно повязанных, с глазами, в которых читался не столько гнев, сколько страх за тех, кто остался дома, за исхудавших ребятишек. До них дошли слухи. Не бумажка из отдела кадров, а шепоток по цеху, украдкой брошенная фраза у проходной. Что с пайками станет еще хуже. Что даже «иждивенческие», эти последние крохи для детей, урежут. А без этих крох — уже не жизнь, а медленное, тихое угасание.

И тут же в этой же толпе стали всплывать истории, якобы виденные кем-то самим или рассказанные человеком, который врать не будет. И история с задержанием двух каких-то проходимцев, пойманных с поддельными накладными у самых ворот. И перестрелка, когда кто-то попытался даже вывезти продукты с завода. Но бдительные вохровцы пресекли… Формально — победа. Бдительность. Но в цехах шептались об ином. Шептались, озираясь на толстые стены: а что, если эти «преступники» — просто мелкие сошки? А если это начальство склада, да, может, и повыше рангом, решило сплавить ценные продукты — тушенку, масло, крупу — на черный рынок, а «воров» подставило, чтобы замести следы? Чтобы нажиться на их, рабочих, голоде.

— Да они жируют, пока наши детки пухнут! — сорвался с места парень с бледным от усталости лицом. В его голосе дрожала незрелая, оттого еще более страшная ярость.

— Кто жирует-то? Митронин, начальник склада? Или повыше? — крикнула женщина с изможденным лицом, обхватив себя руками, будто от холода. — Они документы любые сделают! У них все схвачено!

— Где правда, Степаныч?! — обернулись к притиснувшемуся к дверям склада кладовщику, немолодому испуганному мужику. — Ты же тут, ты видел! Гоняли они эти ящики ночами? Говори!

Кладовщик, Степаныч, мялся, глаза бегали по толпе, ища просвет, куда бы шмыгнуть. Он был серой исполнительной мышью в этой системе, знал многое, но говорить смертельно боялся. Страх перед начальством боролся в нем со страхом перед этой внезапно ощетинившейся голодной массой.

— Ребята… товарищи… не вашего ума дело… — бормотал он. — Вы что же думаете, что кто-то свой народ объедать будет? Да окститесь вы…

— Нашего! — рявкнул кто-то с задних рядов, и гул злого одобрения прокатился по двору. — От вашей баланды потом желудки вяжет! На детский паек позарились! Где продукты?

Слова, раскаленные, как искры из-под фрезы станка, летели в тяжелый воздух. Предположения, самые дикие и самые правдоподобные, переплетались. Называли имена. Считали предполагаемую прибыль. Требовали не просто правды — требовали крови, требовали немедленной расправы. Это уже был не ропот, а вулканический гул, готовый вот-вот прорваться и вылиться в действие. Сорвать с петель эти крепкие складские ворота и увидеть своими глазами пустые полки или, того хуже, сложенные в углу ящики с заветными надписями «масло коровье», «мясо тушеное».

Они не заметили его появления. Оперуполномоченный городского управления НКВД Громов стоял в тени арки цеха № 5, не торопясь, курил папиросу. Высокий, в хорошо сшитой, но поношенной гимнастерке. Его лицо, как всегда хмурое и неподвижное как маска, ничего не выражало. Только глаза, холодные и методичные, как штурманские приборы, медленно скользили по толпе. Он не вслушивался в смысл криков. Он фиксировал. Вычленял из массы отдельных лиц.