Книга Трофей из преисподней, страница 81 – Александр Тамоников

Сосновский как будто неожиданно ожил. Он схватил Когана за локоть, повернулся к Буторину.

— Вот оно, ребята, пошли, выкатываем мотоциклы!

— Ты что? — неуверенно спросил Буторин, все еще не понимая, что задумал Михаил.

— Там сейчас ужас, месиво и… документы…

Мотоциклы взревели и понесли четырех человек в сторону дороги, где огонь, черный дым и смерть собирали свою жатву. При приближении к дороге все чаще встречались обгоревшие изуродованные обломки техники, тела фашистов. Клубы дорожной пыли, поднятые сотнями шин и гусениц, смешались теперь с пылью, гарью, пеплом, выброшенными разрывами бомб и ракет. Все это вместе с осязаемым ужасом висело в воздухе удушающим маревом, сквозь которое солнце пробивалось мутными, расплывшимися бликами. Дорога, точнее, то, что от нее осталось, была усеяна металлическими обломками, обгоревшими каркасами автомашин, мотоциклов. Грузовики «Опель-Блиц», опрокинутые на бок, вздувшиеся, с развороченными внутренностями, застыли с торчащими в небо разбитыми фарами, словно слепыми глазами. Бронетранспортеры, похожие на разорванные консервные банки, искалеченная техника, у которой оторваны гусеницы, а башни сорваны с остовов неведомой силой.

Но самое страшное было не в этом. Повсюду лежали немцы. Они застыли в самых немыслимых позах: на земле, свесившись из кузова автомашины, просто валяясь среди обломков. Их серо-зеленые мундиры почернели, а лица… лица были восковыми и странно маленькими без выражения жизни. Воздух, густой и сладковато-приторный, благоухал не цветами, а смертью — гарью, бензином и тем специфическим запахом, который остается на поле боя.

Оперативники шли по почерневшей земле, которая раньше была шоссе, и смотрели по сторонам. Земля на обочинах была изрыта воронками, черными, как провалы в небытие. В одной из них, заполненной мутной дождевой водой, плавали обрывки карт, листки с готическим шрифтом и фотография улыбающейся белокурой девушки. Рядом валялся распахнутый саквояж, из которого вывалилось шелковое нижнее белье, столовое серебро и томик Гёте — безмятежные свидетели чужой, навсегда оборвавшейся жизни. И тишина. Да, это была самая жуткая часть зрелища — не гробовая, звенящая тишина, а тишина на поле боя с потрескиванием догоравшего где-то железа, стонами раненых, зовом санитаров. Оперативники поравнялись с командирским «мерседесом», у которого была оторвана боковая дверь. Светилась лампочка на встроенном радиоприемнике, и стрелка молчаливо застыла на какой-то веселой маршевой частоте. Его динамик был пробит осколком.

Вдруг Сосновский указал рукой на немецкого офицера, сидевшего у капота грузовика. Он не был ранен, лишь пыль покрывала его фуражку и китель. Он сидел, поджав ноги, и смотрел куда-то в сторону леса пустыми, невидящими глазами. В руках он сжимал портсигар, но не пытался его открыть. Он просто сидел, выброшенный из реальности, и качался с едва заметной амплитудой, словно метроном, отсчитывающий последние секунды его прежнего мира.

— Нет, этот не подойдет, — уверенно заявил Сосновский и снова осмотрелся.

Михаил ходил по дороге, рассматривал тела убитых и раненых, оглядывался на солдат и офицеров, которые возвращались на дорогу из окрестных канав и оврагов, куда они разбежались в начале бомбежки. Наконец он нашел.