Книга Няня из черного дома, страница 43 – Вон Чангён

11

В нашем доме не было установленных границ; это касалось и домашних дел. Если папа мыл посуду, мама сортировала мусор и пищевые отходы, но могло быть и наоборот.

В тот день гремел гром и лило как из ведра, а я мыла посуду. Мама с папой тем временем взяли по пакету рассортированного мусора и собрались выходить на улицу. Я спросила у них, обязательно ли идти в такой дождь, но родители отмахнулись: летом, мол, плодовые мушки множатся с невероятной скоростью – и рука об руку вышли из дома.

Долгое время они не возвращались.

Я тогда была совсем не готова…

…к тому, что они так никогда и не вернутся.

Первые в моей жизни похороны были похоронами моих родителей. В первый день я не могла вообще ничего. Только смотрела пустыми глазами на их фотографии. Краем глаза что-то видела, краем уха что-то слышала, но до моего сознания все это не доходило. Люди приходили и уходили, но я никого не замечала. Я не знала, что мне делать, да и не была на что-либо способна. Ничего не ела, ничего не пила. Чувствовала, что не сплю, но происходящее все равно казалось сном.

На второй день хлынули слезы. Я плакала, успокаивалась, снова плакала, снова успокаивалась – и так по кругу. Ко мне подходили люди, утешали меня. И наконец я начала их замечать. Большинство из них мне были незнакомы, но они знали меня. Видимо, мама с папой часто хвалили меня перед другими.

Я и представить не могла, что придут и многие мои одноклассники. Но едва увидев их в реальности, я тут же снова разрыдалась. Они не знали, как быть. От слез я не могла выдать ничего хоть сколько-нибудь членораздельного, но они вместе с классной руководительницей по очереди выразили мне соболезнования, хотя в обыденной жизни мы с ними не были так уж близки.

На третий день я выплакала все слезы, что скопились внутри. Во время кремации мамы и папы мне казалось, будто вместе с ними сжигают и мое сердце. Внутри у меня все разрывалось от чувства вины: тела и так уже были обуглены дочерна, а их заставили страдать еще и от жара. Когда-то я любила воду и землю, но теперь молнии для меня стали воплощением ненависти, а огонь – воплощением горя. Доктор долго сомневался, но все же осторожно заверил меня, что мама с папой не почувствовали боли, и это пусть и немного, но все же утешило меня.

От погребальных урн исходило тепло. Я обняла их: такая же температура была у родителей, и я просто не смогла сдержаться. Долгое время я сидела на полу и молилась, чтобы хотя бы их тепло сохранилось навечно.

Ко мне подошли несколько взрослых и стали говорить со мной. Одна из них представилась мне женой троюродного дяди, сказала, что хочет быть моим опекуном, и пообещала разобраться с денежными вопросами. Потом пришел некто, назвавшийся моим двоюродным дядей, стал на повышенных тонах доказывать, что подобные дела нужно поручать самым близким родственникам; в разговор вмешивалось все больше людей, и он резко перерос в конфликт. Я тихонечко вырвалась из этой суматохи, и всем было плевать: никто даже не заметил, что я ушла. Они были слишком поглощены своей перепалкой.

По возвращении домой я еще долго сидела наедине с урнами в объятиях. Тепло по-прежнему сохранялось, и я думала, что если буду прижимать их прах к себе, то боль в груди немного поутихнет. Я сидела в таком положении очень долго, но, испугавшись внезапной мысли о том, что могу не выдержать, уснуть и опрокинуть их урны, решила, что лучше вместо них возьму мамину и папину подушки. Я сжала их в своих объятиях, зарывшись в них носом, и почувствовала себя немного лучше.