Книга Аничкина иколе, страница 76 – Евгения Якушина

— Я продолжаю считать, что все эти печальные события – дело рук кого-то со стороны. И пока вы, господин ищейка, не докажете обратное, моё мнение не изменится, – заявила директриса.

— Посторонних мы обсудим отдельно, – пообещал Дмитрий Николаевич и спросил: – Вы хотели рассказать мне о каком-то странном случае, который припомнили. Что это было?

Опросина ещё немного посверкала на Руднева глазами, но, не добившись этим никакой реакции с его стороны, воинственно начала:

— Сразу хочу предостеречь вас, Дмитрий Николаевич, от каких-либо скоропалительных выводов. Я уверена, что история эта не имеет под собой никаких серьёзных основ и всё это…

— Юлия Павловна, пока я лишь делаю вывод, что ситуация, о которой идёт речь, чем-то исключительна, иначе бы она вам не припомнилась, и уж тем более вы не стали бы мне её рассказывать, – прервал вступительную речь Дмитрий Николаевич. – В остальном, обещаю, я буду основываться на фактах, а не на впечатлениях, ваших или моих.

Боевой запал Опросиной неожиданно иссяк. Лицо её сделалось усталым и, кажется, даже постаревшим. Перед Рудневым была уже не властная и надменная начальница элитного пансиона, а измотанная тревогами и заботами совсем немолодая женщина, на чьих плечах лежал непомерный груз ответственности, разделить который ей было совершенно не с кем.

— Ах, Дмитрий Николаевич! – пожаловалась она вдруг. – Я так утомлена всем этим! Уже которую ночь я практически не могу спать. Даже капли не помогают! Не знаю, право, на сколько меня ещё хватит…

— Вам должно держаться, Юлия Павловна. Вы остов этой школы, – ответил Руднев, и хоть в словах его не было сочувствия, они придали Опросиной сил.

— Вы правы, Дмитрий Николаевич, мне должно держаться… С божьей помощью… Да, вот что я хотела вам рассказать. За два дня до гибели Алексея Алексеевича я стала свидетельницей неприятной сцены, произошедшей между ним и Владианой Степановной. Мне показалось, что она над ним насмехалась, и в какой-то момент он не выдержал и ответил ей в столь грубых выражениях, что я не решусь их повторить. В общем, он крайне саркастично высказался о моральном облике Владианы Степановны, даже более, чем саркастично. Оскорбительно!

— А о чём перед тем был разговор, вы слышали?

— Нет. Они громко ссорились в учительской, а я шла по коридору, так что разобрать слов не могла. Лишь у самой двери мне стало слышно, что осмелился произнести Алексей Алексеевич. Когда я вошла, они сразу замолчали, и Тарануха сам не свой выскочил за дверь.

— Вы спросили Владиану Степановну, что произошло?

— Я спросила, всё ли в порядке, и она заверила меня, что ситуация пустячная, не заслуживающая моего внимания. Я не стала настаивать на откровенности, зная непростой характер Владианы Степановны, а также будучи уверенной, что она из тех женщин, что не даст себя в обиду.

— Кто-нибудь кроме вас слышал эту ссору.

— Я не уверена…

— Значит, кто-нибудь мог?

— Возможно. Окно в учительской было открыто, и мне показалось, что в парке кто-то был… Мне больше нечего вам рассказать, Дмитрий Николаевич. Никакого продолжения у этой истории не было.

— Юлия Павловна, позвольте мне задать вам несколько вопросов о госпоже Грачевской?

— Что же вы хотите знать? – в голосе Опросиной снова зазвучали гневные нотки.