Книга Не нищая жена, страница 205 – Денни Смит

А потом схватила бокал и швырнула его в камин.

Стекло разлетелось с звоном, который показался ей слишком тихим. Ей хотелось большего — разбить все. Она схватила второй бокал и тоже швырнула его вслед за первым. Потом — тарелки. Одну. Вторую. Третью. Фарфор летел в камин, разбивался о кирпичи, разлетелся на тысячи осколков, нетронутая еда рассыпалась на пол.

Она опрокинула столик. Он упал с тяжелым, глухим стуком, блюда покатились по полу, бутылка вина разбилась, и темно-красная лужа расползлась по паркету, пачкая скатерть, салфетки, все, что было белым и чистым.

А потом она упала на колени прямо в эти осколки, прямо в эту красную, липкую лужу, и закричала.

Она не помнила, как долго это продолжалось. Может быть, минуту. Может быть, час. Слезы текли по щекам, смешиваясь с вином, с краской, которой она подкрасила лицо. Она рыдала так, как не рыдала никогда в жизни — не сдерживаясь, не стыдясь, не думая о том, что кто-то может услышать. Она оплакивала их вечер, который не случился, слова, которые не успела сказать. Оплакивала жизнь, которая оборвалась, не успев начаться.

А потом слезы кончились.

Она сидела на полу, в осколках, в луже вина, и чувствовала, как в колени даже через ткань платья впиваются острые осколки, как руки дрожат, как в груди пусто. Смотрела на разбитый фарфор, на опрокинутый столик, на скатерть, которую уже ничто не могло отстирать, и вдруг подумала: а что бы сказал Джозеф, если бы увидел это сейчас?

Он бы усмехнулся. Сказал бы что-нибудь в своей обычной манере: «Ну-ну-ну, Эмили, где же твои манеры. Гувернантка пришла бы в ужас. Только у меня есть право так эффектно все разрушать».

Эмили закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Потом еще один. И еще.

Она не знала, жив ли он. Она не знала, успеет ли доктор, смогут ли они вытащить его из этого проклятого оврага, не случится ли чего-нибудь еще. Она не знала ничего. Но она знала одно: сейчас она не имеет права лежать на полу и плакать.

Он бы этого не хотел. И она не имеет права быть слабой тогда, когда он, возможно, нуждается в ней.

Она поднялась. Осколки посыпались с колен, впились в ладони, но она даже не заметила боли. В полутьме подошла к графину с водой, плеснула в лицо холодной водой, смывая с него следы расплывшейся краски и слез, мокрыми руками пригладила волосы. Посмотрела на себя в зеркало — на бледное лицо, на распухшие губы, на покрасневшие глаза. Увидела в отражении разгромленную комнату.

Сейчас это не имело значения.

Она вышла в коридор, прошла по лестнице вниз, не обращая внимания на испуганные взгляды слуг, которые жались к стенам, пропуская ее. В холле уже собирались люди — конюхи, садовник, лакеи, повар. Все были одеты по-дорожному. Дэниэлс стоял у двери, бледный, но собранный.

— Телега готова, миссис Эттвуд. Веревки, фонари, одеяла — все, как вы велели.

— Хорошо. — Она обвела взглядом собравшихся. — Я поеду вперед. Верхом. Остальные — за мной.

Она повернулась и вышла во двор.

Дождь все еще шел — уже не такой сильный, как раньше, но холодный, колючий, противный. Он хлестал по лицу, забирался за воротник, стекал по шее ледяными струйками. Эмили не чувствовала холода.

Конюх подвел Искру. Кобыла фыркнула, косясь на хозяйку, но стояла смирно — будто понимала, что сейчас не до капризов. Эмили вскочила в седло, не дожидаясь, пока подставят стремя. Юбки намокли, налились свинцом, но она не обратила на это внимания.