Книга Не нищая жена, страница 277 – Денни Смит

Припадок длился, как показалось Элвину, целую вечность. Потом судороги стихли, тело расслабилось, глаза закатились глубже — и Альберт затих. Слуги подхватили его, уложили на кровать, расстегнули ворот рубашки, принялись раздевать, стали вытирать лицо влажным полотенцем.

— Он жив? — спросил Элвин.

— Жив, — ответила горничная, — Сейчас придет в себя.

Элвин не ушел. Просто продолжал стоять в дверях и смотреть, как бледное, мокрое лицо Альберта медленно обретает цвет, как веки дрожат, пытаясь открыться, как губы шевелятся, силясь произнести что-то неразборчивое.

Альберт очнулся через несколько минут. Сначала не понял, где находится, — смотрел в потолок мутными, ничего не видящими глазами. Потом взгляд сфокусировался, наткнулся на Элвина, стоящего в дверях.

— …Элвин, — прошептал он почти без сил с какой-то отчаянной мольбой. — Не уходи. Пожалуйста.

Элвин не ответил. Не ушел и не подошел. Просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел.

Один из слуг — пожилой, с седыми бакенбардами — перехватил его взгляд и, видимо, истолковал по-своему. Он подошел, положил руку на плечо Элвина, слегка сжал.

— Ничего, мистер Холт, — сказал он негромко. — Первый раз всегда страшно. Вы привыкнете.

Элвин замер. На секунду в нем вспыхнуло желание сбросить эту руку, огрызнуться, сказать, что он не боится, что ему все равно. Но вовремя остановился.

Он поднял на слугу глаза — и изобразил на лице нечто, похожее как он надеялся, на испуг. Или на растерянность. Или на благодарность за участие. Он сам не знал, что именно у него получилось и зачем ему притворяться, но слуга кивнул с пониманием и отошел.

«Вот, чего от меня ждут, — подумал Элвин. — Вот, как нужно себя вести».

Он ничего не чувствовал. Ни страха, ни жалости, ни отвращения. Только холодное, ясное понимание: он только что солгал без единого слова. И сделал это хорошо.

В тот вечер, лежа в постели, он прокручивал эту сцену снова и снова. Слуга, наверное, уже рассказал другим:

«Мальчик перепугался, бедный, первый раз увидел припадок».

Никто не усомнится. Никто не заглянет ему в душу. Потому что все видят то, что хотят видеть.

«Маска, — решил он. — Нужна маска».

Не та, которую надевают и снимают. А та, которая становится второй натурой. Чтобы никто — никогда — не узнал, что у него внутри. Чтобы он мог стоять у двери, скрестив руки на груди, и смотреть, как брат бьется в судорогах — а все вокруг думали бы, что ему больно, страшно, жалко.

Элвин улыбнулся в темноте. Это не трудно. Это обещает быть интересным.

На следующий день за завтраком отец сказал ему:

— Теперь ты знаешь. У Альберта падучая. Приступы случаются не каждый день, но, когда случаются — ты должен знать, что делать. Доктор объяснит.

Элвину хотелось сказать, что он не собирается нянчить брата, но это испортило бы все дело.

— Хорошо, сэр, — вместо этого ответил он.

— Чудесно, — холодно сказал отец, по-видимому, даже не допуская мысли, что ответ будет иным.

Доктор объяснял на следующий день. Принес манекен — чучело, набитое соломой, от которого проку-то было больше, чем от жалкого инвалида — показал, как уложить больного на бок, как подложить что-то под голову, как расстегнуть ворот, как вставить между зубов ложку, обернутую тканью. Элвин слушал, запоминал, кивал в нужных местах, задавал вопросы. Делал все, чтобы казаться почтительным, послушным и участливым придурком.