Онлайн книга «Виват Елисавет!»
|
Неуловимая мысль трепыхнула крылышками совсем близко, и Лиза невольно схватилась за висок. Что? Что укололо её сейчас? Что она услышала в праздной болтовне скучающей Элен? Резко ударило сердце и мгновенно пересохло в горле. — Ты сохранила то письмо? Элен взглянула удивлённо. — От фрау Феерман? Да, лежит где-то в будуаре… Мельком отметив, что сестра назвала их прежнюю девичью горницу модным словом «будуар», Лиза попросила: — Можешь дать его мне почитать? — Конечно. — Кажется, ей удалось удивить Элен по-настоящему. Почерк у фрау Феерман был аккуратный, чёткий, буквы округлые, без украшений и витиеватых росчерков. Лиза разочарованно отодвинула два бумажных листа, что держала в руках — ничего общего. Что ещё? Письма писаны на недорогой простой бумаге. Оба листа были небольшими, наверное, половинки от стандартного. Но это ни о чём не говорит. Многие разрезали бумагу из экономии, если писали не слишком пространное послание. Лиза повертела в руках письмо, адресованное Элен. Ну да, вот след ножа для бумаги. Кажется, он был не слишком острый — в одном месте срез слегка размахрился, в другом пошёл чуть вкривь… Лиза уже собралась сунуть своё письмо в шкатулку для бумаг, но вдруг схватила его и поднесла к глазам. Вот оно! В самом низу она увидела на бумажном обрезе лёгкую потёртость, а чуть выше едва заметную глазу кривизну. Она быстро сложила вместе два листа бумаги — срез совпал идеально. * * * Осень подступила непогожая — никакого золота и хрустальной прозрачности, слякоть да туман. Сердито щетинилась Нева, и ветер пробирал до костей. На Покров похолодало — даже пар изо рта пошёл. Покуда добежал до службы, Матвей закоченел так, что нос покраснел, и из него закапало, как с мартовской крыши. — Ничего, сейчас согреешься, — хмыкнул Михайло Кононов, мельком взглянув на трясущегося подчинённого, и бросил на его стол папку с материалами. — На-ка, почитай покуда. Нынче у нас допрос и, всего вернее, с пристрастием. Матвей только вздохнул. Слюнтяй и мямля. Пятый год служит и всё никак не привыкнет. Как доводилось в пыточной поработать, пару дней потом чувствовал себя гаже не бывает, хотя его дело было маленькое — протокол вести. Нынче Матвей сам вёл те допросы, что попроще, те же, где требовалось сложное дознание, они проводили с Кононовым на пару. После смерти Прохора Кононов переменился к Матвею и стал обращаться почти дружелюбно. Сегодня как раз ожидался сложный допрос, где с подследственным придётся повозиться. Сунув покрасневшие замёрзшие пальцы подмышки, Матвей, принялся читать вкось исписанные листки — перебелить ещё не успели — и поморщился: подследственная была женщиной. Но когда Матвей увидел, кого предстоит допрашивать, стало и вовсе мерзко… Была она чуть старше Матвея. Тонкое, не крестьянское, лицо, большие серые глаза, тёмные брови стрелами к вискам, волосы заплетены в две толстые косы. Из одежды — чёрное холщовое платье, напоминавшее монашеский подрясник. На вопросы про имя, прозванье и чин отвечала ровно, хотя по бледности и зябкому подрагиванию плеч видно было, что боится. Протоколист в углу торопливо скрипел пером: зовут её Марфа Петрова Ковшова, от роду двадцати шести лет, является купецкой женой, православная, жительствует в Ямбургском уезде. Матвей удивился — на купчиху Марфа Ковшова вовсе не походила. |