Книга Развод. У тебя есть дочь, страница 76 – Арина Арская

Она всхлипывает громче, разворачивается ко мне и в детском отчаянии обнимает, уткнувшись влажным от слез лицом в шею.

И я тоже плачу, хотя казалось, что я уже все выплакала с Русланом. Ничего подобного. Слезы ручьем льются.

Сколько в Ане желания, чтобы ее любили. Сколько стремления к ласке, привязанности и заботе.

Ее сердце — голодное. Голодало оно на протяжении пяти лет, и если есть шанс спасти маленькую девочку, то только всем вместе.

Одной меня будет мало.

Нужны Антон и Анфиса.

И Руслан, которому Аня еще не доверяет, но он что-то задел в ней, раз она потребовала уйти только из комнаты.

Но глубже всех копнула я. Это я вытащила из нее слабость и желание быть кому-то нужной и любимой.

— Никуда не отпущу, не брошу, не отдам, — шепчу я. — Все. Моя.

— А если убегу… — воет Аня.

— Догоню.

— Далеко убегу.

— И там догоню. Везде найду. Найдем, — хрипло выдыхаю. — Все мы тебя догоним и найдем. Все. Ты наша, — прижимаю к себе крепче и повторяю. — Наша. Повтори.

Аня дрожит, всхлипывает и сипит:

— Ва… ша…

— Наша Аня, — медленно повторяю я, как мантру. — Как бы сказал Антон, ты крупно влипла. Да. Будут у тебя жуткие сказки, по утрам каши, которые я буду заставлять кушать…

— Я люблю каши… — воет Аня.

— Даже гречку с молоком? — с тихой угрозой спрашиваю я. — Разваренную такую, жидкую и с тоненькой желтой пленочкой растаявшего сливочного масла…

— И такое люблю.

— Неужели это случилось? — недоверчиво шепчу я. — Есть еще кто-то, кто такое любит? Теперь нас двое в команде гречки. Правда, любишь гречку?

— Угу-м… еще с сосисками люблю…

— Антошка любит сосиски, — смеюсь сквозь слезы. — С макаронами.

— Я тоже их люблю.

— Но я вредничаю и могу бурчать, что нельзя много макарон, но… — шмыгаю, — тут можно папу взять в оборот, и он тоже подключится к уговорам. Или сам приготовит сосиски с макаронами по большому секрету.

Затихает, дыхание выравнивается, и напряжение покидает ее тело.

— У нас все будет хорошо, — шепчу я, вслушиваясь в ее дыхание, — никто больше тебя не бросит. Ты дома, доченька. Дома.

— Это какой-то пипец, — сипит Анфиса, сидя на полу у двери, и вытирает слезы. — Капец, — беззвучно всхлипывает, прижимает ладони к глазам в очередной попытке остановить слезы, — жесть…

Я обнимаю ее.

У самого глаза болят, пусть и слез нет.

Потерять сейчас Аглаю с ее состраданием, любовью вопреки к чужой девочке, что родилась из грязной и подлой измены, означает потерять огонь. Своей стойкостью, открытостью она меняет наши души и жизни.

— Мы так напортачили, — шепчет Анфиса.

— Я напортачил, — тихо отвечаю я. — Я. Это только моя вина.

— И моя, — сглатывает и смотрит на Антона, который притаился в стороне. — А чо это я одна тут реву?

— Отстань, — глухо отвечает тот. — Мужики не плачут.

А у самого глаза покраснели, веки опухли.

— И да, напортачили, — сдавленно отвечает он. — Ваще блин…

Подходит и садится с другой стороны от Анфиски:

— Хорошо, что меня не втянули.

Анфиса возмущенно к нему разворачивается:

— Ты можешь просто меня сейчас поддержать? Нет? Сказать, что я хорошая и что ты меня любишь?

— Я тебя люблю, но это не отменяет того, что ты бываешь стервой, — Антон с вызовом смотрит на нее. — И еще мне обидно, что я как лох, нифига не знал.

— Во-первых, я тебя пожалела. Во-вторых, — Анфиса вновь нервно вытирает слезы. — Ты бы маме все растрындел. И знаешь, неспециально бы это сделал, как обычно с тобой и бывает.