Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 7 – Арина Арская

Мой чих — как пушечный выстрел. С эхом, что прокатывается по пустому коридору.

Я сама от моего чиха вся вздрагиваю и зажмуриваюсь, кусая губу до боли. В носу щекотно и предательски чешется снова.

Сейчас опять чихну, проклятье.

В отделе маркетинга мгновенно воцаряется гробовая, давящая тишина. Потом раздается шорох одежды, шаги, и я различаю недовольный, злой шепот Кати:

— Теперь я понимаю, почему ты среди всех выбрал именно эту старую клушу… Она и правда всех выбесит. Я сама уже готова ее прибить.

Дверь распахивается шире, и на пороге возникает Герман Иванович. Он поправляет манжет безупречно белой рубашки, на лице — ни тени смущения, только легкое раздражение, будто его отвлекли от важного дела. Что, в общем-то, так и есть.

— Танюша, — произносит он своим низким, густым баритоном, который кажется еще громче в немой тишине коридора. — Ты уже здесь. И уже чихаешь, как заблудившийся в тумане одинокий паровоз. Вот так обязательно чихни на мою бывшую жену. Я накину к твоей премии еще половину зарплаты. Договорились?

Тепло и тихо. Слишком тихо. Глухой рокот мотора едва слышен. Он убаюкивает.

Воздух густой, насыщенный запахом дорогой кожи салона, с нотами горького базилика и чего-то пряного, мускусного — будто от большого, ухоженного хищного кота.

Я жмусь в угол огромного заднего сиденья, стараясь занять как можно меньше места.

Гладкая, прохладная кожа подо мной скрипит от малейшего движения. Между мной и генеральным опущен массивный подлокотник, но он — жалкая преграда.

Герман Иванович все равно слишком близко. Он заполняет собой все пространство, его уверенное, спокойное присутствие давит сильнее, чем любой физический контакт. Он может в любой момент протянуть руку, коснуться меня.

Он откинулся на спинку сиденья, голова запрокинута, глаза закрыты. В полумраке салона, подсвеченный лишь мерцающими огнями приборной панели, его профиль кажется особенно резким и строгим — высокие скулы, орлиный нос, аккуратная седая борода, подстриженная с миллиметровой точностью.

Он похож на спящего льва — могучего, уверенного в своей силе и абсолютно недосягаемого.

И почему-то дико хочется протянуть руку и провести пальцами по его щеке, почувствовать подушечками колючую мягкость той самой бороды… Я с силой закусываю губу и резко отворачиваюсь к окну, прогоняя эту безумную мысль. Напоминаю, что он — циничный мерзавец.

За тонированным стеклом проносится ночной город. Огни фонарей и окон растекаются длинными золотыми и алыми полосами. Где-то там мой дом, мой сын, который, наверное, уже делает уроки, и моя старая собака Буся…

Я здесь, в этой дорогой клетке на колесах, рядом с мужчиной, для которого я — всего лишь реквизит для спектакля.

Раздается громкий, довольный вздох. Я вздрагиваю, будто меня ударили током.

— Ну что, Танюша, — говорит Герман, не открывая глаз. Он разминает шею, и раздается тихий, пугающий хруст позвонков. Затем он медленно потягивается, расправляя свои мощные плечи, и разворачивается ко мне вполоборота. Его карие глаза в полумраке кажутся почти черными. — Ну-ка, Танюша, посмотри на меня. С любовью.

Я настороженно кошусь на него и шепчу, будто водитель может подслушать:

— Прямо сейчас?

— Да, — кивает он. Его лицо серьезно. — И этот взгляд, который ты демонстрируешь мне сейчас, мне категорически не нравится. Ты смотришь на меня не как на любимого мужчину, от которого у тебя в трусиках прям вот полный потоп, а как на злого Деда Мороза, который сейчас спрячет тебя в мешок и утащит в темный-темный лес.