Книга Бывший муж. Ты забыл, как любил меня, страница 13 – Арина Арская

И у Карины будет возможность быть с тем, кто ее будет любить, желать, жаждать…

— Они будут испытывать тебя, Маш, — шепчу в очаровательное маленькой ушко. — На прочность. На терпение. Будь готова. Это… непросто.

Она отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Ее лицо серьезно, решительно.

— Я готова, Слава. Я понимаю. Я…

Ее слова тонут в грохоте и звоне бьющегося стекла, доносящихся с кухни. Потом — приглушенный, но яростный вопль Кости:

— Да блин! Черт!

Обмениваюсь с Машей быстрым взглядом. Испытание началось. Раньше, чем я ожидал. Мы почти бежим на кухню.

Картина хаоса. На полу возле стола — осколки большой стеклянной формы для запекания. В луже золотисто-коричневого соуса и кусочков овощей лежит перевернутая курица. Запах специй, чеснока и горячего жира ударяет в нос, смешиваясь с резким запахом разбитого стекла. Костя стоит посреди этого месива, лицо багровое от злости. В его руке — оторванная куриная ножка. Он откусывает от нее большой кусок, с яростью жует, не глядя ни на кого. Соус капает ему на растянутую толстовку. Гриша стоит в стороне, а в его руках — противень с яблочным пирогом.

— Что… что случилось? — спрашивает Маша, голос дрожит.

— Уронил! — выкрикивает Костя, брызгая крошками мяса. Жует агрессивно, с вызовом глядя на меня. — Я нечаянно! Ну и что? Твоя курица дерьмо, слишком сухая!

Он врет, что нечаянно. Это был осознанный вызов. Я чувствую, как Маша напрягается рядом, готовая броситься убирать, извиняться. Кладу ей руку на предплечье, останавливаю.

Смотрю на Костю. Не на беспорядок. На него. На его гнев. На живое, пусть и искаженное злобой, лицо.

Мои сыновья не закрылись наглухо. Они бунтуют. Бунтуют, потому что любят, а, значит, контакт возможен. Значит, не все потеряно.

Я все равно им нужен, поэтому из них прет агрессия.

— Гриша, — говорю я спокойно, глядя на младшего, — оставь в покое пирог, и принеси, пожалуйста, веник и совок.

— К черту тебя, — рычит с набитым ртом Костя.

Но он не убегает. Он остается на кухне. Пусть смотрит на меня с ненавистью, но он все еще тут.

— Ладно меня и Машу ты лишил курицы, — хмыкаю я, — но ты и брата оставил курицы.

— Да пофиг, — фыркает Гриша, но я вижу, что ему не пофиг.

— И я ведь, как знал, — прищуриваюсь на Костю с вызовом, — купил две курицы. Сейчас тут приберемся и запечем вторую.

— Козел, — шипит мой старшенький.

— А ты эгоист, — пожимаю плечами, — о родном брате забыл.

Гриша отворачивается, поджимает губы, а Костя выдыхает через нос. Первая спесь сбита.

Жаль, что Карины нет. Именно сейчас и она могла бы выстроить свой авторитет перед сыновьями, но…

Я понимаю. Ей больно.

10 лет назад

Край стула впивается в заднюю часть бедер через тонкую шерсть юбки.

Рядом, за другим столом, сидит Слава. Его профиль резок, непроницаем. Тот же древесно-пряный шлейф одеколона, что и в кабинете адвоката, бьет мне в нос, смешиваясь с цветочным парфюмом судьи.

Сыновья сидят рядом со мной, но будто за километр. Костя, мой старший, четырнадцатилетний скелет в рваных джинсax и черной толстовке, уставился куда-то в пол между своими огромными кроссовками. Его поза — сплошное "поскорее бы это закончилось".

Гриша, двенадцатилетний, съежился, пальцы белеют от того, как он сжимает край стула. Его щека, еще детская, пухлая, подрагивает. Я хочу положить руку ему на колено, успокоить, но боюсь, что он отшатнется. Как последние недели после знакомства с Машей.