Книга Олигарх и отчаянная разведенка, страница 16 – Арина Арская

Конечно же, я останавливаюсь. Почему-то его приказам я не могу сопротивляться.

Останавливаюсь и стою к Марку Валентиновичу спиной. Пытаясь успокоить бешеный ритм сердца, я делаю глоток остывшего молока.

— Вы слишком любопытны, — говорит Марк Валентинович. Его шаги бесшумны по мягкому ковру, но я чувствую, как он подходит ко мне со спины.

Он так близко, что я ощущаю волны жара, исходящие от его мощного тела, и снова этот терпкий, сложный аромат — дерево, перец и немного мускуса. Видимо, немного вспотел при ссоре с женой.

Я делаю новый глоток молока и смотрю перед собой в темноту коридора. Мне нечего сказать в своё оправдание. Я, правда, очень любопытная женщина.

— Не надо задавать в этом доме лишних вопросов, — глухо говорит Марк Валентинович.

Я медленно разворачиваюсь к нему лицом. Прижимаю почти пустой стакан с молоком к груди и поднимаю на него взгляд. В полумраке его лицо кажется еще более рельефным и суровым.

— Можно я задам два последних вопроса? — выдавливаю я, чувствуя, как дрожит мой голос.

Марк Валентинович вскидывает бровь.

— Потому что тогда я не засну, — слабо улыбаюсь я. — А чтобы няня хорошо выполняла свои обязанности, она должна хорошо спать.

— Два вопроса, — уточняет он.

Его голос низкий, без единой эмоции.

Я торопливо киваю и тихо спрашиваю, боясь пропустить хоть слово: — Марина… это мама ваших внуков?

Я делаю вдох, набираясь смелости для второго, и задаю его: — И раз ваша жена говорит, что Марина где-то «здесь»… — я задумываюсь на несколько секунд, хмурюсь и вновь поднимаю взгляд на Марка Валентиновича, — она здесь, но не в состоянии ухаживать за детьми, так?

Он смотрит на меня своим тяжелым, пронизывающим взглядом.

— Ответ положительный на оба ваших вопроса, — холодно и равнодушно отвечает он. — Больше я не желаю слышать от вас вопросов.

Я облизываю пересохшие губы. Иду ва-банк. Я же рисковая львица.

— Тогда у меня теперь не вопрос, Марк Валентинович, а просьба. — Я с силой сжимаю стакан. — Я хочу увидеть Марину.

— Боже мой, — шепчу я и прижимаю руки к груди.

Я стою перед высокой больничной койкой, застеленной стерильно-белым бельём.

Под тонким одеялом — измождённая, почти прозрачная женщина. Её лицо — восковая маска, лишённая всяких эмоций. Светлые, пшеничные, волосы раскиданы по подушке безжизненными прядями. Цвет — точь-в-в-точь как у Ирочки.

Вокруг неё — целый лес из металлических стоек, аппаратуры, от которой к слабому телу тянуться провода и трубки.

Воздух гудит и вибрирует от монотонного гудения и попискивания медицинских мониторов. На их экранах прыгают зелёные и красные линии.

Из открытого рта торчит трубка.

Я не вижу, чтобы её грудь поднималась и опускалась.

Вместо неё справа от кровати стоит один из аппаратов — большой, белый, бездушный.

Он медленно, с мерзким шипящим звуком, раскрывается и закрывается, нагнетая в трубку, которая вставлена ей в рот, воздух.

Искусственная вентиляция лёгких.

В полумраке комнаты, пахнущей антисептиком, я делаю шаг к кровати и хватаюсь за холодное металлическое изножье. Мне кажется, что я сейчас рухну в обморок.

Я оглядываюсь на Марка Валентиновича. Он стоит в метре от кровати, неподвижный, как скала.

Его мощные руки скрещены на груди, а лицо не выражает ровным счётом ничего. Он смотрит на Марину не как на дочь, не как на родного человека, а как на дорогостоящую проблему.