Книга Олигарх и отчаянная разведенка, страница 31 – Арина Арская

Я нависаю над ней. Она откидывается на спинку, но взгляд не опускает.

— Что-то я тебе не говорил, что ты дурью маешься, когда рыдала в моем кабинете и умоляла спасти твоего папулю от коллекторов! От тех людей, с которыми вообще лучше не иметь дел! Что-то я не называл идиоткой твою сестру, на реабилитацию которой я потратил сотни тысяч, лишь бы вытащить ее из запоев! А потом что-то никто не называл меня дураком, когда я помог ее мужу открыть бизнес, а потом опять же закрывал его кредиты!

Голос мой растет, становится громче. Я почти не узнаю его. Люстра над головой, кажется, начинает тихо звенеть от резонанса.

— Что-то я не был самодуром, когда оплачивал учебу твоего брата, а потом — учебу его детей! Нет! Я всю твою семью вытащил из глубокой жопы, в которую они сами себя загнали! — Я почти ору. — А теперь, когда мне нужна твоя помощь, когда нужно просто твое доброе слово и твоя рука... твоя хотя бы улыбка... ты называешь меня самодуром?

В гостиной повисает тяжелая тишина. Мать перестала перебирать жемчуг и смотрит на нас широко раскрытыми глазами.

Пелагея медленно ставит чашку на столик. Звон фарфора звучит как выстрел.

— Ну, это была моя родная семья, — говорит она, и каждое слово падает, как камень. — А Марина мне кто?

— А Марина — моя дочь! — наклоняюсь я к ней еще ближе. — Нравится тебе это или нет! И эти дети — мои внуки! Нравится тебе это или нет! Вот так у нас случилось в жизни! И я больше перед тобой унижаться, Пелагея, не буду!

Я выпрямляюсь. Дышу тяжело:

— Ты сейчас вернешься. В наш дом.

И для меня это не просьба и не приказ. Для меня это крик о помощи. Последний. Я знаю — глупо, иррационально, но если сейчас Пелагея проявит хоть каплю мягкости, хоть искру женской поддержки... то я смогу выдержать это все.

— Ты сейчас пойдешь со мной?

Если Пелагея сейчас мягко улыбнется и скажет «хорошо, Марк, я с тобой»... то от этого чуда даже Марина очнется.

Вот такая детская, дурацкая надежда живет во мне.

— Нет. Не пойду, — говорит Пелагея четко. И прищуривается.

Я вижу — она почувствовала надо мной власть. Раз я приперся сюда, раз я кричу и уговариваю — значит, она выигрывает. Значит, она может диктовать условия. Она думает, что разговоры о разводе, которые ведет наш сын, меня напугали.

— И на моей стороне, — тихо добавляет она, — наши сыновья. И даже... твои родители.

— Ну, мои родители всегда были на твоей стороне, Пелагея, — горько усмехаюсь я. — тебя понял, — медленно киваю я, не отрывая взгляда от ее холодных, прекрасных, ненавистных глаз. — Я запомнил твои слова. И, Пелагея... сейчас был именно тот момент, когда ты за все эти годы... сильнее всего была мне нужна. Как жена.

Вот сейчас, на долю секунды, в ее глазах мелькает что-то. Искра сомнения? Но тут же гаснет, и вновь в моей жене горит женское высокомерие и обида.

Пелагея фыркает — коротко, презрительно — и отворачивается к окну, демонстративно показывая мне свой идеальный профиль.

Всё. Это всё.

Я распрямляюсь. В висках стучит. Всё тело напряжено до дрожи, я с трудом сдерживаю дикое желание крушить всё вокруг.

Похоже, моя жена — из тех женщин, что привыкли только брать. Требовать. Никогда — отдавать. Никогда — идти на уступки.

И вот к чему привел мой выбор. Тот, что я сделал больше тридцати лет назад, очарованный ее красотой и царственным обоянием. К горькому, тошнотворному разочарованию.