Книга Олигарх и отчаянная разведенка, страница 38 – Арина Арская

— Они целовались! Дедуля и няня Наташа целовались в коридоре!

Воцаряется тишина. Её нарушает только тяжёлое, спёртое дыхание Марка. А потом — уже приглушённый, но торжествующий возглас Маши из-за двери:

— Всё, я легла спать! Я под одеялом, дедуля! Уже почти сплю!

Я перевожу взгляд обратно на Марка Валентиновича. Он смотрит на дверь, будто видит там не детскую, а портал в ад.

Потом отмахивается — от меня, от Маши, от всей этой нелепой ситуации — и делает несколько шагов прочь.

Но силы его на исходе. Пошатывается он всё сильнее. При очередном шаге его буквально сносит с ног, и он с глухим стуком приваливается плечом к стене, а затем начинает медленно сползать по обоям на мягкий ковёр.

Я понимаю — сейчас он отключится.

Заснёт прямо тут, в коридоре, под бра с тусклым светом и завтра его найдут здесь дети.

Или Виктор с своим ледяным презрением. Мрачный, могучий хозяин дома — как тюфяк лежит на полу..

Я не могу этого допустить.

Нервно приглаживаю растрёпанные волосы, поправляю смятый кардиган. Делаю глубокий вдох, пытаясь загнать обратно дрожь в коленях и странное, щемящее чувство под ложечкой. Подхожу к Марку. Он уже почти сидит, прислонившись к стене, глаза закрыты.

— Отвали, — хрипит он, даже не открывая глаз. — Не будет тебе никакого продолжения банкета… Ты не в моём вкусе.

— Да и вы не в моём, — вздыхаю я и наклоняюсь, обхватывая его под локоть. Он тяжёлый, неподъёмный. — Пойдёмте, я уложу вас спать. Нельзя же тут, как бомжу…

Он что-то невнятно бурчит, но сопротивляется слабо. Поднимается.

Пьяная вялость уже сковала его мышцы. С огромным трудом, кряхтя и спотыкаясь, мы с ним, как два подвыпивших моряка после шторма, начинаем наш медленный, корявый путь по тёмному коридору к его спальне.

— Вот же пристала… — еле ворочает языком, — я поцеловал тебя из жалости… А ты себе уже всякого вообразила…

— Тише, — говорю я, когда Марк Валентинович с недовольным и угрюмым рыком рвёт на себе рубашку.

Пуговицы — одна, вторая, третья — с тихим щелчком отлетают и катятся по тёмному паркету, теряясь в тенях. Он стоит посреди своей огромной, почти пустынной спальни, освещённой лишь одним бра у кровати. Свет льёт тёплый, медовый, но он не смягчает его дикого, пьяного вида.

Я поднимаю на него недовольный взгляд и, стараясь звучать максимально нейтрально, произношу:

— Я бы могла помочь вам расстегнуть пуговицы. Без этого варварства.

Он замирает, его пальцы, сильные и неловкие, всё ещё сжимают края рубашки. Глаза, мутные от алкоголя, фокусируются на мне с трудом.

— Ненавижу пуговицы, — с ненавистью признаётся он, и в его голосе слышится неподдельное, почти детское раздражение.

Я ловлю себя на мысли, что Марк мне сейчас кажется даже милым.

Я осторожно подхожу ближе, пробираясь сквозь волны тяжёлого запаха — смесь перегара, пота и его одеколона.

Стараюсь дистанцироваться мысленно от его мощного тела, от тепла, которое от него исходит. Напоминаю себе: он не мужчина, на которого стоит засматриваться и от которого можно смущаться.

Он просто пьяный человек, который не в состоянии справиться с пуговицами.

Помогаю Марку стянуть рубашку с плеч. Откладываю на массивную дубовую тумбочку у кровати, где одиноко стоит бронзовая лампа под абажуром.

Но мой взгляд, предательский и любопытный, всё же цепляется за открывшийся вид.