Книга Олигарх и отчаянная разведенка, страница 41 – Арина Арская

Сразу не ухожу. Сижу на краю кровати смотрю на Марка. Даже во сне он не может расслабиться.

На переносице — всё та же глубокая, вертикальная морщина напряжения. Брови сдвинуты. Губы поджаты. Он похож на ребёнка, который увидел во сне чудовище.

Он сонно фыркает, хмурится сильнее — и вновь проваливается в тяжёлое забытьё.

Тянусь рукой к настенному бра у изголовья. Кручу холодный, гладкий фарфоровый переключатель. Щёлк. Мягкий, медовый свет гаснет, и комната тонет в бархатной, почти осязаемой темноте. Лишь слабая полоска лунного света ложится от высокого окна на паркет.

Сижу ещё несколько минут в абсолютной тишине. Вслушиваюсь в его дыхание: вдох — свистящий, выдох — долгий, с хрипотцой. Ловлю ритм. Вдох. Выдох. И сама выдыхаю слова, которые висят в воздухе комом:

— Всё будет хорошо, Марк.

Знаю, он не слышит. Он где-то далеко, в царстве алкогольного беспамятства. Но я должна это сказать. Ему. Его израненной, спящей душе. Пообещать.

— Марина обязательно проснётся, — шепчу ещё тише, будто делюсь самой большой тайной.

Потом делаю паузу. Горло вдруг сжимается. Следующие слова даются с трудом, против какой-то внутренней, тёплой и ревнивой воли.

— Ваша жена… — выдыхаю и заставляю себя продолжать. — Пелагея поймёт, что была не права.

Новая пауза. Втягиваю воздух носом.

— Она вернётся домой.

Закрываю глаза и понимаю, что лгу. Себе. Ему. Спящему дому. Не хочу я, чтобы эта холодная, выточенная изо льда женщина возвращалась. И не верю, что она переступит порог с любовью. С раскаянием. С теплом для этих испуганных детей и для живой, но спящей дочери Марка.

Если она вернётся, то только с расчётом. С холодным, женским расчётом.

Открываю глаза и вглядываюсь в тёмный силуэт на кровати.

— В общем, Марк, — позволяю себе эту фамильярность, только здесь, в темноте, — всё будет хорошо. Я вам обещаю.

Марк Валентинович в ответ лишь пьяно крякает, бурчит что-то вроде «отойди, дура» в подушку и с недовольным шорохом переворачивается на другой бок, ко мне спиной. Одеяло сползает, обнажая его плечи.

Не знаю зачем… наверное, снова срабатывает тот самый материнский, а может, уже и не только материнский, инстинкт… я протягиваю руку. Провожу ладонью по его спине, по горячей живой коже. Один раз. Успокаиваю. Будто он не пятидесятилетний магнат, а мой большой, вредный, напуганный ребёнок.

Только потом встаю. Босые ноги тонут в густом ворсе ковра. Делаю три бесшумных шага к двери, обхватываю прохладную фарфоровую ручку. Оглядываюсь на последок. Он спит.

Медленно, чтобы не скрипнуло, открываю дверь, проскальзываю в щель и так же бесшумно закрываю её за собой. Щёлк. Всё.

Тёмный коридор поглощает меня. Под ногами — тот же мягкий, поглощающий звуки ковёр. Вдалеке, у лестницы, горит одинокое бра, отбрасывая жёлтые, дрожащие тени на стены. Делаю несколько шагов…

— Постыдились бы, Наталья.

Голос возникает прямо из темноты, справа, из глубокой ниши между двумя дубовыми пилястрами.

Он низкий, шипящий, полный ледяного презрения. Прямо как у вампира из дешёвого фильма ужасов, который только что проснулся и соскучился по свежей крови.

Я замираю. Сердце на секунду падает в пятки, а потом взлетает обратно, в глотку, и начинает колотиться с бешеной силой — уже не от страха, а от нахлынувшего, раскалённого раздражения.