Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 40 – Арина Арская

— Папа… маму увезли в больницу… — доносится голос Сени, сдавленный, паникующий. — Папа, ты слышишь? Она была в крови…

После этих слов раздается громкий, душераздирающий всхлип. Сердце у меня замирает, но не от сострадания.

Нет. Внутри вспыхивает гадкая, постыдная, но такая сладкая надежда. Она потеряла его? Потеряла ребенка после встречи с Ваней?

Но наружу я выдавливаю совсем другие эмоции. Я прижимаю дрожащие пальцы к губам, глаза у меня круглые от наигранного ужаса.

— Демид, — шепчу я, хватая его за рукав. — Боже мой, что случилось с Миной?

Демид резко встает с дивана, лицо его становится мрачным, бледным. Мускулы на щеках напряжены до предела.

— Куда ее увезли? В какую больницу? Что случилось? — рычит он в трубку, его голос громовой, полный такой ярости и страха, которых я никогда не слышала.

Он машинально стягивает галстук и кидает на диван.

— Еще там был дядя Ваня… — слышу я из телефона. — Я не знаю, что случилось! Ее везут во вторую городскую, меня не пустили с ней! Папа, что делать?!

— Что там делал Иван?! — Демид почти кричит это, и его кулак сжимается так, что костяшки белеют. Он уже не смотрит на меня, он уже там, с ней. Он делает резкие шаги к выходу из гостиной. — Сеня, я сейчас приеду! Сиди там, никуда не уходи! Слышишь меня?

Он бросает на меня беглый, ничего не видящий взгляд.

И он выбегает из гостиной, хлопая дверью. Я остаюсь. В ушах звенит. Запах его одеколона еще витает в воздухе, но его уже нет. Он снова умчался к ней. К Минерве.

И эта надежда, что она потеряла ребенка, вдруг становится горькой, ядовитой. Потому что если с ней что-то случилось… он никогда не простит себя.

И никогда не простит меня, если узнает правду. А если ребенок жив… то эта связь между ними, эта проклятая связь, никогда не разорвется.

Но… пусть этого ребенка не станет. Я горе Демида успокою, и он будет только моим.

Я медленно опускаюсь на диван, на то место, где только что сидел он. Он еще теплый. Я сжимаю в руке его бордовый галстук, прижимаю его к лицу, вдыхая его запах.

— Пусть будет выкидыш, — едва слышно выдыхаю, — пожалуйста.

— Абрамова, сколько можно грызть печенье? Ты же в курсе, что это совсем не полезно для беременных?

— Лучше печенье, чем побелка.

Мои глаза закрыты, но сознание медленно и нехотя возвращается из липкой, темной пустоты.

Первое, что я чувствую — это тупая, ноющая тяга внизу живота. Острая, режущая боль ушла, оставив после себя тяжесть и страх.

Глубокий, сдавленный страх, что прячется где-то под рёбрами и не даёт дышать полной грудью.

Я лежу на высокой больничной койке, и ладони сами собой прижаты к животу, к тому месту, где тихо и незаметно бьётся крошечное сердечко.

Я чувствую холодок и лёгкое тянущее ощущение в левой руке. Тоненькая пластиковая трубка капельницы.

От неё по вене растекается прохлада, а в носу стоит едкий, химический запах больничного антисептика, смешанный с сладковатым ароматом ванильного печенья.

Дышу медленно, стараясь уловить ритм, чтобы ноющая боль не усиливалась.

— Всё будет хорошо, — слышу я усталый, но спокойный голос где-то рядом с койкой. — Кровотечение, конечно, было сильное, страшное. Крови было много. Но. Всё будет хорошо. Такое бывает, что хлещет как из ведра, но все не так страшно…

Я медленно, с усилием, приоткрываю веки. Передо мной стоит врач — женщина лет пятидесяти, полненькая, с седыми кудрявыми короткими волосами и пухлыми щеками