Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 68 – Арина Арская

— Если у вас роман, — снова спрашиваю я, чувствуя, как почва уходит из-под ног, — тогда почему тебя не было рядом?

— Потому что Минерва знала твою… идиотскую реакцию, — холодно отвечает он. — И просила не попадаться тебе на глаза. Дать остыть. Вот и все.

Он говорит слишком складно. Слишком выверено. Ни к чему не подкопаться. Каждое слово ложится ровным слоем, замуровывая правду. Но что-то гложет меня изнутри. Что-то не сходится.

И я вспоминаю. Вспоминаю глаза дочери. Полные ужаса. И ее тихий, надорванный шепот: «Дядя Ваня обидел маму».

«Обидел». Это слово врезалось в мозг, как заноза.

Но если он «обидел»… почему Мина молчала? Почему не кричала, не обвиняла?

Я горько усмехаюсь.

Да разве есть смысл говорить правду тому, кто ушел из семьи? Тому, кто отказался? И тому, кто раздавил сердце?

— Мы с тобой все выяснили, — Иван хмурится, и в его тоне появляются нотки приказа. — Теперь я попрошу тебя уйти. Ты напугал моего сына.

— Хочешь сказать, что нам ждать вашей с Минервой свадьбы? — я приближаю свое лицо к его, так, что вижу каждую пору на его выбритой коже, каждый лукавый блик в его глазах. — То ли у вас настолько все серьезно?

— Твоя жена очень сложная женщина, — Иван слабо улыбается, и эта улыбка меня бесит больше всего. — Отчасти она со мной была не по любви ко мне, а по любви к тебе. Из-за отчаяния. Из-за желания, возможно, отомстить тебе.

— Отомстить? — снова переспрашиваю я, и чувствую, как по спине бегут ледяные мурашки.

— Отомстила. Ты смотри, как забегал, — он усмехается. — Цель достигнута. А я… — он пожимает плечами, — сейчас себя даже использованным чувствую. Я же к твоей жене по-хорошему относился, а меня использовали в качестве инструмента мести. Нехорошо, — цыкает он языком. — Наверное, уже я и сам… не буду видеть смысла отношений с твоей женой. Я не хочу, чтобы меня вновь использовали для того, чтобы ты ревновал.

Складно. Слишком складно! В голове мелькает эта мысль, крича о том, что все это — идеально отрепетированная ложь. Но он так уверен! Так спокоен!

И я снова вспоминаю Сеню. Ее страх за мать. Ее испуганные глаза.

Я отступаю на шаг. Но лишь для того, чтобы собраться. Сосредоточиться. Чтобы занести кулак и с размаху, со всей накопившейся ярости, отчаяния и ревности, врезать ему в это спокойное, лживое лицо.

Удар приходится в челюсть. Раздается глухой, влажный хруст. Голова Ивана резко дергается в сторону. Он с тихим, удивленным оханьем боли оседает на пол, прижимая ладонь к уже краснеющему лицу.

Я наклоняюсь над ним, тяжело дыша. Адреналин звенит в ушах. Я заглядываю в его глаза, и наконец-то вижу в них то, что хотел увидеть — страх.

— В этот раз я поверю своей дочери, — хриплю я, и мое дыхание горячим паром обжигает его кожу. — А она сказала, что ты обидел Мину.

А затем я слышу крики Альбины в прихожей:

— Они тут, Гена? Ваня! Демид!

В ушах стоит звон, и я сейчас слышу только то, как тяжело и хрипло дышу. Я — зверь в западне, и эта западня — мои собственные эмоции.

Иван корчится на полу, у моих ног. Он плюет на грязный ковер алый, густой плевок и с хрустом поворачивается на спину. Его глаза, полные ненависти и боли, сверлят меня.

— Бешеный придурок, — хрипит он, ощупывая свою челюсть, проверяя, на месте ли она.

Потом пальцы скользят к носу, и он морщится. Я помню глухой хруст под костяшками, помню, как наносил удар за ударом, пытаясь выбить из него правду. А он так ничего и не сказал. Ничего настоящего.