Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 70 – Арина Арская

— Демид… — это уже не приказ, а испуганный шепот.

Я делаю медленный, прерывистый вдох. Воздух обжигает легкие. Внутри все клокочет.

— Я сейчас должен быть с моими детьми, — говорю я, и голос мой звучит чужим, усталым. — А тебе, наверное, стоит остаться здесь.

— Что? Почему? — она пытается сделать шаг ко мне, но я вскидываю руку, жесткий, не допускающий возражений жест.

— Вероятно, тебе стоит поговорить со своим сыном. Со своим бывшим мужем, — я с силой выдыхаю слово «мужем», — о разводе. И о том, что как так получилось, что мы пришли вот ко всему этому?

Я развожу руки в стороны, указывая на дверь:

— А я должен быть с детьми.

И вываливаюсь в мрачный подъездный коридор.

Я не жду ответа.

Я направляюсь к лифту, но палец замирает над кнопкой. Нет. Только не замкнутое пространство. Только не эти четыре стены, где я окончательно сойду с ума.

Резко сворачиваю к двери на пожарную лестницу.

Открываю ее. Иду вниз, не глядя под ноги, хватаясь за перила. Каждый шаг, каждый вдох — попытка убежать.

От них. От себя. От этой чудовищной, разрывающей душу путаницы. Меня ждут. Сеня. Игнат. Мои дети. Мне нужно быть с ними. Прямо сейчас.

Полусижу, полулежу на больничной койке. Две подушки смяты и подложены под поясницу, но тупая, ноющая боль все равно никуда не уходит, впивается в позвонки упрямой, назойливой тяжестью.

В палату входит полненькая медсестра с круглым, румяным, как булочка, лицом. Она молча, с профессиональной легкостью подходит к моей капельнице. — Как самочувствие? — ее голос низкий, грудной, и от него становится чуть спокойнее. — Терпимо, — выдыхаю я, следя, как ее пухлые, ловкие пальцы берутся за пластиковый зажим.

Она внимательно прокручивает колесико, проверяя капельницу, и смотрит на меня. Ее глаза, маленькие и добрые. Мило улыбаются. — Главное — покой и позитивный настрой. Желаю вам хорошего дня, — говорит она и, шурша крахмальным халатом, медленно выходит из палаты, оставляя за собой шлейф запаха антисептика и чего-то сладковатого, ванильного.

В окна бьет свет холодного морозного утра. Он слепит глаза, ложится на серый линолеум длинными, ромбовидными бликами. Я медленно рассасываю во рту последний, уже остывший кусочек яичного омлета. Я наслаждаюсь его сладковатой, почти нейтральной текстурой.

Странно. Раньше я ненавидела больничную еду. Она всегда ассоциировалась у меня с отчаянием, несвободой, с запахом болезней и лекарств. А сейчас… я жду эти подносы. С нетерпением.

И каждый раз прошу у санитарок добавки. Наверное, во всем виновата беременность. Этот маленький капризный человечек внутри диктует свои правила.

Отставляю пустую тарелку на прикроватную тумбочку. Тянусь к граненому стакану, наполненному крепким, очень сладким чаем. Обожаю этот чай. Он согревает изнутри, разливается по телу густым, почти осязаемым теплом.

На соседней койке расположились Абрамова и Соловьева. Они увлеченно гадают на картах Таро. Абрамова, вся сосредоточенная, с нахмуренным лбом, выступает в роли суровой и мрачной предсказательницы.

Ее темные волосы, собранные в небрежный пучок, выбиваются прядями, а широкие плечи напряжены.

— Посмотрим, — ее голос глухой, полный таинственности. Она достает из колоды карту, на которой изображено несколько желтых монет, и с щелчком кладет ее перед Соловьевой.