Книга Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей, страница 46 – Арина Арская

Ведь Павел давно уже задумывался о разводе, и он решил попробовать жить так, как жил его отец. Вот и все.

Внезапно в горле встаёт ком. Горячий, невыносимый. Слёзы подкатывают к глазам, предательски жгут веки. Я резко отворачиваюсь, но Поля уже видит.

— Мам? — её голос тише, тревожнее. — Плачешь?

— Нет, — выдыхаю я, но голос предательски дрожит. — Просто… пыль. Или эти дурацкие лепестки. Тру ладонью по щеке. Кожа горячая, влажная. Я устала, Поля. Просто смертельно устала.

— Устала? — Антон подходит ближе, его брови сдвинуты в недоумённую складку над переносицей очков. — Ты же обещала веселье до конца. Банкет, танцы обещала… и еще тост для… — Он кивает в сторону пустого места, где стоял лимузин.

Чего я добилась? Внимание сплетников? Минуту славы в алом платье? Я смотрю на толпу.

На этих женщин в дорогих нарядах, на мужчин с каменными лицами. Через годик-другой Божена будет пить с ними кофе. Через два — обсуждать новые коллекции. Через три — её пригласят в попечительский совет благотворительного фонда жён.

А я…

Я останусь в прошлом. Да, ярким пятном, но в прошлом. Останется в прошлом наша с Павлом молодость, влюбленность, долгие ночи с разговорами и смехом, его поцелуи, его шепот…

Целых двадцать пять лет останутся в прошлом. Двадцать пять лет. Целая жизнь.

— Держи. Мне он больше не нужен.

— Мам, куда?! — Поля хватает меня за руку. — Ты куда собралась? Да еще босиком?

— Домой, — мягко вытягиваю руку из ее расстерянного захвата. Голос тихий, но твёрдый.

Усталость накрывает волной. Я сыграла свою роль в этом спектакле. Конец. Занавес. Делаю первый шаг по холодным камням. Потом второй. Крошечные камушки впиваются в подошву, но это лучше, чем та фальшивая высота.

— Бывшая жена сдается? — кто криком спрашивает из гостей со стороны Божены.

— Может, это тактическое отступление?

— Мира! — слышу строгий голос мамы.

Приближается. Теперь она хватает меня за руку и разворачивает меня к себе.

— Ты куда?

— Домой, — медленно выдыхаю.

Она хмурится, поджимает губы, заметив мои слезы в глазах, и она в привычной манере меня отчитывает:

— Босиком? По харчкам? По голубиному дерьму? По бычкам? — затем она вскидывает руку в сторону отца, который без слов ее понимает и несет ее сумочку из белой кожи. — Ты о чем думаешь, Мира? Подхватить заразу хочешь? Ноги порезать? — выхватывает из рук папы сумку и торопливо лезет в нее, — забери у нее туфли.

Папа молча забирает у меня мои алые шпильки, а мама вручает пару плоских тканевых балеток.

— Ради бога, Мира, босиком не ходи.

Я стою с балетками в руках, смотрю на отца и на мать, и… я ни черта не понимаю в этой жизни.

Просто слезы катятся по щекам.

— Вот что ты разревелась?

— Я ничего не понимаю… — признаюсь я.

— Да будто кто-то что-то в этой жизни понимает, — подает мне руку, чтобы я оперлась о нее, — не нервируй мать, обуйся.

Я вглядываюсь в отцовские глаза, в которых прежде видела только самодовольство. Теперь вижу многолетнюю усталость.

Я натягиваю на ноги балетки. Немного жмут. Мама забирает туфли у отца и деловито шагает прочь в сторону свадебного кортежа.

— Не расслабляться, — говорит она гостям со стороны Божены и гордо вскидывает подбородок, — на свадьбе остаюсь я, мои дорогие.

— Что-то мне подсказывает, — папа вздыхает, — Паша отменит свадьбу… — зевает по-стариковски и шагает за моей мамой, — Викусь, туфли-то куда потащила?