Книга Пленница судьбы, страница 56 – Элиан Вайс

— Ты его уже получила, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Этот разговор. Это утро. То, что я принес тебе завтрак и рассказал о проклятии. Это и был твой шанс.

Он открыл дверь и вышел, аккуратно притворив ее за собой. Замок щелкнул — не запираясь (он никогда не запирал ее, поняла вдруг Ария, никогда по-настоящему), а просто возвращаясь в исходное положение.

Ария осталась одна.

Она стояла посреди комнаты — обнаженная, с припухшими от поцелуев губами, с дорожками слез на щеках, с бьющимся где-то в горле сердцем — и чувствовала каждой клеточкой своего тела, как его магия, пульсирующая в ее крови, реагирует на его удаляющиеся шаги. Каждый шаг — как удар молота по наковальне. Каждое его движение отдавалось в ее груди тупой, ноющей болью.

Он уходил. Уходил прочь от нее, от того, что между ними только начинало зарождаться, от шанса, который сам же ей дал. И каждый его шаг рвал ее сердце на мелкие кусочки.

Она подошла к кровати на негнущихся, ватных ногах, села на самый край, скомкала в кулаке угол простыни и уставилась в стену невидящим взглядом.

— Он боится, — прошептала она самой себе, и звук собственного голоса в пустой комнате показался ей чужим. — Он смертельно, до дрожи в коленях, боится чувствовать. Боится, что я уйду, если узнаю всю правду. Боится, что я предам его, как предавали другие. Боится, что я погибну из-за него. И поэтому отталкивает первым — наносит удар раньше, чем это сделают ему. Тактика загнанного зверя.

Но понимание — это холодное, рациональное, аналитическое понимание — нисколько не облегчало боль, пульсирующую в груди. Она провела кончиками пальцев по своим губам — туда, где минуту назад были его губы. Они все еще хранили его вкус — мед, хлеб, мята, и что-то горькое, дымное, что было только его, что не спутать ни с чем. Ее губы все еще помнили его прикосновение — осторожное, почти благоговейное, не похожее ни на что, что было между ними раньше.

— Будь ты проклят, Даркейн, — прошептала она, и голос ее сорвался в хрип. — Будь ты проклят за то, что заставил меня чувствовать то, что я чувствую. За то, что дал надежду и тут же отнял ее. За то, что отталкиваешь именно тогда, когда я наконец-то протягиваю тебе руку.

Ответа не было. Только пульсация его магии в ее крови — неровная, взбудораженная, хаотичная, полная того, что он сам отказывался признавать и произносить вслух. Его магия не умела врать — в отличие от него самого. Она кричала о том, что хозяин запрещал себе чувствовать.

Он тоже чувствовал. Он тоже хотел. Он тоже боялся — до животного, первобытного ужаса, до дрожи в руках. Но этого было недостаточно — недостаточно, чтобы он рискнул. Чтобы он остался. Чтобы он поверил.

Ария легла на кровать, свернулась клубочком, подтянув колени к груди, и закрыла глаза. Ее ладонь легла на живот — туда, где, возможно, когда-нибудь будет биться новая жизнь, их ребенок, то самое дитя, которому предстоит стать якорем для отца. Ребенок, которого он хочет использовать. Ребенок, которого она готова ему подарить — но не как лекарство, не как инструмент, а как плод любви, даже если сам он боится этого слова.

Сегодня она не будет плакать. Слезы — это для слабаков, а она не слабая. Сегодня она будет думать. Анализировать. Планировать.

О том, как пробить броню, которую он воздвиг между ними — слой за слоем, век за веком. О том, как заставить его признать — не перед ней, а перед самим собой, — что между ними не только долг. О том, как стать ему не просто необходимостью, не просто средством выживания — а выбором. Осознанным. Добровольным. Единственным.