Книга Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв, страница 22 – Лилия Тимолаева

Огонь занялся неохотно, но всё же пошёл по лучинам, потом ухватил полено и поднялся выше. Тепло коснулось лица, и я вдруг поняла, как замёрзла. В Зале брачных клятв я держалась на гордости. В коридоре — на злости. У ворот — на упрямстве. Здесь, у очага, когда никто не смотрел, всё это начало трескаться.

Я села прямо на каменный пол, обняла себя руками и опустила голову.

Не заплакала сразу.

Слёзы стояли где-то за глазами, тяжёлые, горячие, но не выходили. Наверное, даже боль устаёт ждать своего часа. Мне казалось, что если я позволю себе разрыдаться, то уже не смогу остановиться до рассвета, а утром Бран Рихтер получит именно то, на что рассчитывал: женщину с опухшим лицом, дрожащим голосом и пустыми руками.

Я не могла дать ему такую победу.

Не могла дать её Кассаре.

И Дариону тоже.

Но память не слушалась. Она снова и снова возвращала меня к одному мгновению: его губы произносят «между нами больше нет клятвы», и колокольня отвечает за меня. Он не поверил моим словам, не услышал моих писем, не заметил моего одиночества, но древняя башня услышала его ложь. Почему? Что именно было ложью? То, что клятвы больше нет? Или то, что он сам верил в это?

Я подняла руку и посмотрела на брачную метку.

Под кружевом рукава она светилась слабым золотом. Раньше метка была изящной линией, похожей на тонкое драконье крыло. Сейчас в ней проступали новые завитки, которых я раньше не замечала. Они уходили к запястью и складывались в маленький узел, такой же, как под нашими именами в Брачной книге.

Равная клятва.

Бран произнёс эти слова так, словно они были старой ошибкой закона. Дарион сказал, что не знал. Книга вспыхнула.

Если книга откликнулась, значит, и его незнание было ложью?

Или он забыл? Или ему позволили помнить только удобную часть?

Я зажмурилась и прижала ладонь к глазам. Голова гудела от вопросов. Мне нужна была вода, свет, хоть какое-то понимание, где я проведу ночь и что делать до рассвета. Колокольня могла сколько угодно хранить правду, но каменный пол оставался каменным, разбитое окно — разбитым, а моё тело — телом женщины, которую весь вечер держали на краю.

Я поднялась.

Сначала нужно было закрыть окно в комнате хранителя. Сквозняк оттуда тянул прямо в зал, заставляя ленты шевелиться и шуршать, словно они переговаривались. Я вернулась в маленькую комнату, нашла под столом старую деревянную ставню и попыталась поднять её к окну. Ставня оказалась тяжёлой, край скользил в руках, платье цеплялось за ножку стола. Я едва не выругалась, но вместо этого упёрла ставню в стену, сняла с плеча тонкий пояс и привязала его к верхней планке, чтобы было за что тянуть.

Работа вышла неловкой. Не дворцовой. Руки запачкались пылью, ноготь на большом пальце надломился, в волосах наверняка осела паутина. Но когда ставня наконец встала в проём и сквозняк ослаб, я испытала такое упрямое удовлетворение, что даже усмехнулась.

Вот, леди Орвен-Грант. Жена, которую хотели вычеркнуть, закрыла первое окно в собственной ссылке.

И тут, пока я завязывала пояс на крючке, за ставней проступили буквы.

Они не вспыхнули ярко. Просто проявились на старом дереве, как следы, которые были там всегда, но ждали угла света.

Я поднесла огарок свечи ближе.

«Лирана Морвель. Снята с рода без голоса. Отклик не принят».